Мятные конфеты боевые шрамы фанфик отзывы

========== Часть 1 ==========

1 августа, 1998

Дорогой дневник,

Это блядски глупо, на самом деле. Кто сказал, что это должно начинаться так? Ты мне не дорог. Я не знаю тебя. Я не нуждаюсь в тебе. Я ­­­— я делаю это, потому что они сказали я должен. В лечебных целях. Если честно, я ненавижу тебя, дневник. Точно так же как я ненавижу все вещи вроде тебя. Несерьёзные и ненужные вещи вроде тебя. Ты блядски бесполезен. И к тому же уродлив. Ёбаная уродливая тетрадь. У тебя даже нет линий. Что это за блядски бесполезный вид тетрадей — тетради без линий? А, ну конечно, «линии будут мешать искренности». Ёбаный в рот. Ёбаное стадо баранов. Как насчет Прытко Пишущего Пера? Нет, конечно, блядь, нет! Зачем упрощать мне жизнь? И что в итоге? Теперь я разговариваю с тобой так, будто ты реально существуешь — будто ты, блядь, человек! Они превращают меня в ёбаного безумца. Отлично! Наслаждайтесь, ёбаные идиоты. Только для вас! Небольшой идеально естественный, не продуманный заранее поток-ёбаного-сознания. Вы этого хотели, правильно? Держите. О, вы, блядь, пожалеете об этом. Я об этом позабочусь. Вы будете мечтать о том, чтобы сжечь эту идиотскую, уродливую, ёбаную фиолетовую тетрадь дотла. Я не нуждаюсь в этом.

Идите нахуй.

Драко Малфой

1 сентября, 1998

Она цепляется за ниточку около дырки на своих джинсах, на колене — смотрит, как та натягивается, захватывая за собой другие нитки. Дырка расширяется. Растягивается. Гарри и Рон уже переоделись, и Гермиона безучастно задаётся вопросом о том, насколько это делает их сильнее неё. Она не может надеть эту форму. Пока нет. Даже когда поезд проходит через последний из туннелей перед Хогсмидом и у них остается десять минут — наверное — до того, как они доберутся до станции. Даже когда Рон зовёт: «Гермиона» — тихо, почти умоляюще, решив, что ему нужно напомнить ей об этом. Она не может. Она не может.

Её рука зудит. Больше чем обычно. И Гарри странно смотрится в своих гриффиндорских одеждах. Смотрится… неправильно. Словно его запихнули в костюм ребенка, которым он больше не является.

Появление продавщицы сладостей заставляет её подпрыгнуть — заставляет её позвоночник так стремительно распрямиться, что она почти ударяется головой о заднюю стенку купе.

Колдунья тормозит свою тележку перед раздвижной стеклянной дверью.

— Хотите что-нибудь, дорогие? — ее пухлое, розовое, улыбчивое лицо выглядит как всегда, — немного сладостей, чтобы продержаться до ужина?

— О, я сыт.

— Нет, спасибо.

Гарри и Рон отвечают вежливо, как обычно; к тому моменту, когда Гермионе удается хотя бы сформулировать нужные слова в своей голове, в коридоре уже никого нет. И, отвернувшись от двери, она сразу ловит обеспокоенные взгляды друзей.

— Гермиона, — Гарри говорит мягко. Слишком мягко. — Всё… всё будет хорошо.

Это должно здорово успокаивать — то, что он говорит это ей. Он ведь прошел через всё самое худшее. Тем не менее — почему-то это не успокаивает. Однако она кивает, проглатывая, судя по ощущениям, камень, застрявший в ее горле.

— Я, ну, хорошо — я, наверное, пойду переоденусь.

И она поднимается на ноги, делая вид, что не чувствует, как кровь приливает к голове, игнорируя головокружение.

Она бы хотела быть такой же сильной, как Гарри. Хотела бы знать, как с этим справляться.

Хотела бы дышать.

Вероятно, было бы лучше, в каком-то больном, извращенном смысле, если бы всё не выглядело точно так же, как раньше. Если бы дорога не была такой же, если бы мост не был восстановлен так, чтобы внешне не отличаться от того, что был здесь прежде.

Может быть, если бы они оставили на земле несколько пятен крови.

Это та часть её мозга. Странный, новый клубок эмоций, которые она пока не вполне понимает. Он заставляет её время от времени думать о тёмных вещах, думать о них равнодушно. Черный юмор. Наверное, это её способ справляться со всем этим.

Гарри и Рон идут впереди, когда они все входят в замок впервые после войны. Опять же, она бы хотела быть такой же смелой как они. Хотела бы не видеть эти пятна крови, тем более что их здесь больше нет. Но она видит.

Она видит их все.

Это на самом деле худшая из всех идей, когда-либо предложенных Министерством — вернуть их и принять магглорождённых, которых не взяли в прошлом году. Это, конечно, еще один способ справиться. Сделать вид, будто ничего не было. Двигаться дальше — продолжить там, где все оборвалось. Но ей кажется, что этот способ даже хуже, чем её собственный.

Она слишком много пережила, слишком много увидела — слишком много сделала, чтобы просто вернуться в повседневность и закончить свой последний год. Чтобы скользнуть обратно в этот поток и позволить ему нести её вперед. Это неправильно. Она не может быть единственной, кто чувствует что-то подобное, верно? Она ловит себя на том, что следит за тем, как остальные заходят в Большой Зал; целое море знакомых лиц, немного слишком хорошо знакомых лиц. Шерсть её одежды колет слишком чувствительную кожу, галстук на шее кажется затянутым слишком туго. Она отчаянно ищет кого-то, кто выглядит — чувствует себя — не на своем месте, так же как и она. Но шансы не в её пользу, если даже Гарри так хорошо справляется — ведет себя так естественно. Рон это Рон, до сих пор. Всегда. Даже после смерти Фреда. Дальше её глаза находят Джинни, которая улыбается этой редкой, очень настоящей улыбкой, наслаждаясь общением с кем-то из своих старых друзей. Гермиона не помнит их имена. Интересно, а она должна? Интересно, она вообще разговаривала с ними, хоть когда-нибудь? Дальше она находит Невилла, который как-то умудрился расцвести после войны. Он стал на пару дюймов выше и в сотню раз увереннее в себе; они с Луной практически не отходят друг от друга. Его голос заглушает остальные, как никогда прежде, когда он рассказывает какую-то историю, которая приводит Луну в полнейший восторг.

Гермиона уже почти уверена, что она — что она единственная, кто не может двигаться дальше, кто не может пройти через —

Ох.

Ох.

Её душа уходит в пятки. Внезапно она чувствует омертвевшую кожу на своих сухих губах и непрекращающийся зуд в руке. Яростно чешет её, пока смотрит на него, спотыкается — замирает.

Он наполовину в форме, наполовину нет, его светлые волосы почти полностью спрятаны под чёрной вязаной шапкой. Она никогда раньше не видела его в шапке. Это так сбивает с толку, что ей приходится моргнуть — один раз. С усилием. А ещё он в шарфе, несмотря на теплую сентябрьскую погоду, и ей кажется, что она видит под этим шарфом полоски его слизеринского галстука, но это не точно.

Нет — нет, он вообще не в форме. Теперь она в этом уверена. Ей просто нужна была ещё одна секунда, чтобы осознать это. Он в пальто. В длинном черном пальто, похожем на мантию. Он одет по-зимнему, и это не галстук, это часть его шарфа, у него, как всегда, бледное лицо, а его губы обрели какой-то болезненный красно-оранжевый оттенок. Кожа вокруг его глаз впала и потемнела, и теперь он похож на какого-то странного енота-альбиноса. Он стоит, прислонившись к каменной стене, и ждет, пока большая часть толпы пройдёт сквозь золотые двери, и он такой высокий, что выделяется на фоне остальных. Смотрит сверху-вниз на своих старых сверстников и легкомысленных первокурсников, словно предвестник смерти.

Он выглядит не очень хорошо.

Он — он выглядит ужасно.

И она думает, что та самая часть её мозга находит в этом какое-то успокоение.

Драко Малфой выглядит ужасно. Так же плохо — нет, хуже, чем она. Для него война тоже не закончилась. И да, это успокаивает. Это чертовски успокаивает. Потому что, даже если это он, это означает, что она не совсем сошла с ума. Это означает, что она не самая слабая из всех просто потому, что она не может двигаться дальше.

Это означает, что кто-то чувствует это. Кто-то будет страдать так же, как она.

Даже если это он. Даже если это он.