«Это было очень похоже на концлагерь» Условия в женских зонах в России тяжелее, чем в мужских. Как женщин-заключенных бьют и унижают, чтобы заставить работать, — на примере мордовской ИК-14
УФСИН России по Республике Мордовия
В 2013 году участница группы Pussy Riot Надежда Толоконникова, отбывавшая наказание в мордовской исправительной колонии № 14 за панк-молебен в храме Христа Спасителя, объявила голодовку, чтобы привлечь внимание к использованию в колонии рабского труда. Она заявляла, что заключенные вынуждены были по ночам работать на швейной фабрике, их били и заставляли часами находиться на холоде. Ситуация не менялась до декабря 2018 года, когда скрытая проверка ФСИН подтвердила факты использования рабского труда, после чего начальника колонии Юрия Куприянова уволили. Против него возбудили уголовное дело о превышении полномочий. Специальный корреспондент «Медузы» Павел Мерзликин поговорил с бывшей заключенной Юлией Шиндовой, которая проработала на швейной фабрике в ИК-14 шесть лет и освободилась в середине августа 2019 года.
«Конфликты между заключенными согласованы с администрацией колонии»
— Как вы оказались в колонии?
— Я жила в небольшом провинциальном городе в Саратовской области, работала поваром в кафе — жила обычно, как все люди.
В колонии оказалась по первой части 105-й статьи. Получилось так: в ноябре 2012-го я была в гостях, на меня с ножом кинулся знакомый мужчина. Я пыталась защититься, и получилось так, что превысила пределы самообороны. Наш «гуманный» суд посчитал, что это было умышленное убийство. Осудили на семь лет и отправили в Мордовию в ИК-14.
До приговора я была в СИЗО в Саратове. В колонию прибыла в июне 2013 года. Сразу же, когда я еще была на карантине, к нам приходили осужденные — бригадиры, мастера на производстве и так далее. Они узнавали статью, срок, болеем ли мы чем-то, есть ВИЧ или нет. В зависимости от этого они отбирали себе людей — кого-то на швейное производство, кого-то в пищеблок.
Изначально мне предложили пойти в столовую. Я отказалась, так как нам рассказывали, что там нужно будет тяжело работать, таскать баки по 50 литров на себе, надрывать организм. Это было не по мне, и я дала понять, что пойду на швейное производство. Я не знала, какие там условия. Думала, что приходишь, сидишь спокойно и уходишь. Если бы знала, как все на самом деле, то, думаю, выбрала бы столовую. Оказалось, что швейная фабрика — это самое тяжелое, а столовая — как отдельное государство [в колонии].
— Какими были первые дни в колонии?
— После карантина мы вышли на комиссию по распределению, там нам сказали бригаду и отряд, в котором будем работать, и на следующий день мы уже вышли на производство.
Наиболее странным в первые дни были отношения между администрацией и осужденными. Осужденных постоянно оскорбляли. Администрация могла подойти к новенькому, дать подзатыльник, пощечину, и чем дальше, тем хлеще. Из-за одного человека [не выполнившего план или совершившего нарушение] могли наказать весь отряд. Мы часами стояли на морозе или жаре. Девки повалом ложились на плацу [от жары].
Сами осужденные очень разные. Кто-то нормальный, кто-то считает себя выше других. Конфликтов достаточно было. Но все они тоже были согласованы с администрацией — осужденные получали разрешение на какие-то действия, чтобы не сидеть в ШИЗО лишний раз.
— Как устроена женская зона с точки зрения бытовых условий?
— Это бараки. В основном двухэтажные, был один трехэтажный. На каждом этаже по три секции — от 16 до 22 человек. Койки одноярусные. Если людей в секции больше, то кровати просто сдвигают и добавляют еще одну.
В баню водили раз в неделю — и то если нет перебоев с водой, которые случались частенько. Были такие проблемы, что некоторые осужденные не могли месяцами в баню попасть.
Из условий еще был магазин. Раньше в него можно было попасть, но никакого выбора из товаров там не было. С недавних пор выбор появился, но теперь туда не попасть. Магазин работает по будням и по воскресеньям. В воскресенье туда идет вся колония, и очередь отстоять нереально. А по будням с производства не уйти. При этом цены там выше, чем на воле. На воле дешевенькие сигареты можно купить за 60 рублей, там они стоят 100–110.
— Вы пересекались там с Надеждой Толоконниковой?
— Да, мы знакомы, но не общались. Я была в курсе ее дела и до того, как ее увидела. Плюс в колонию из-за нее часто приезжали репортеры.
— Как в колонии относились к ней? После того как Надежда рассказала о рабском труде в колонии, были отдельные заключенные, которые утверждали, что она врет.
— Те, кто говорит, что она только пиарилась, это люди, которые очень близки к администрации [колонии]. Там распространены такие отношения. Как им скажет администрация, так они и будут говорить. Возьмем ту же Хасис. Она неоднократно говорила, что Толоконникова только пиарится на других осужденных и нет смысла ее поддерживать. Но Хасис хорошо общается с администрацией, и сейчас у нее больше возможностей, чем у любой другой осужденной, — у нее даже есть доступ к компьютеру. Ее статус выше любых других осужденных.
— Как вы считаете, в чем отличие женской зоны от мужской?
— На женской построже. У нас был общий режим, но условия были чуть ли не как на особом режиме. Администрация запрещала ходить по одному и даже по пять человек, участки зоны постоянно закрывались на ключ и так далее. Администрации на осужденных абсолютно все равно.
Посещение ИК-14 членами общественной палаты Мордовии, сентябрь 2013 года
Александр Пелин
«Никакого тебе обезболивающего. Иди работай»
— Вы попали на швейное производство. С чего началась работа?
— Сначала дают три дня на то, чтобы освоиться. Привыкнуть к «мотору» [то есть швейной машинке], шить качественно. За эти дни к тебе подойдут раза четыре — два раза посмотрят со стороны, еще два покажут еще раз, как шить. При этом оборудование там очень старое — с 1970-х или 1980-х годов. Новое оборудование начали завозить только пару лет назад, да и то только по несколько «моторов».
Через три дня ты должна уже работать как полноценная швея. Если человек не справляется с нормой выработки — не успевает или возникли проблемы с «мотором», — то его наказывают. Отправляют на постоянные хозработы, гнобят, применяют силу. До рукоприкладства со стороны бригадиров тоже доходит. Тебя отводят в подсобное помещение и избивают.
Но жаловаться администрации бесполезно. Они тебя послушают, подойдут к человеку, который поднял на тебя руку, и скажут: если делаешь, делай это тихо. На этом все, никаких мер не будет.
— Какие нормы выработки на день?
— Нормы выработки спускают бригадирам начальники производства. Зимой это порядка 80 костюмов (куртка и штаны) в день, летом — примерно в два раза больше, потому что там одежда полегче, летнего образца. При этом никого не волнует, если людей в бригаде стало меньше. Обычно в ней 40–50 человек, но люди вышли по УДО и вас стало 30, то шить вы все равно будете 150 летних костюмов. Если начинаешь жаловаться, тебе говорят, что ты лезешь не в свое дело, а на следующий день на тебя составят рапорт.
— По сколько часов вы работали?
— Мы работали постоянно, буквально жили на производстве. Домой нас отпускали около часа ночи, еще час на помыться. Около двух мы ложились спать, а вставали без пятнадцати шесть. Шли на зарядку и далее по распорядку дня.
— Такие нагрузки были из-за того, что часть заказов отшивалась налево?
— Да. Люди из администрации приносили нам ткань, говорили, сколько, чего и какого размера им нужно. И забирали они все это сами, а не как обычно, когда мы отшитую продукцию отдавали на склад. На такие заказы нам тоже ставили максимально сжатые сроки.
— Сколько вы прожили в таком графике?
— Больше пяти лет.
— У вас со здоровьем все в порядке?
— В целом в принципе да. Если не считать больших проблем с венами на ноге, которой я жала на педаль. Я не могла ходить, но в санчасти говорили: «Да ты просто работать не хочешь, никакого тебе обезболивающего. Иди работай».
Но были женщины, которые вообще не выдерживали. Была у нас женщина, которая тоже постоянно «жила» на этом производстве. В итоге у нее случился инсульт, ее отнесли в санчасть, где сотрудники ее просто положили на кушетку и ушли куда-то на 20 минут. Только после этого начали осматривать ее, просить машину в больницу. Ее привезли туда, и в реанимации она умерла.
До этого у нее все было нормально. Просто наступил день, когда стало плохо, но ты не можешь никуда уйти с промзоны. Тебе надо шить, чтобы не было проблем. Ведь как только ты сшил меньше положенного, со стороны администрации начинался пресс. Они выводили нас на улицу стоять — и не важно, какая была погода и как мы одеты. Могли заставить стоять на лютом морозе полураздетыми и в этой бумажной обуви, которую там выдавали.
— Как сами женщины относились к таким условиям?
— Поговорить об этом можно друг с другом, но обсуждают это процентов 15, не больше. В основном они страдают, но молчат. Боятся наказания, боятся, что их никто не поддержит. Я постоянно слышала от осужденных, что нет смысла ничего говорить. Ничего не изменится, только УДО вам запорют.
«Они самоутверждаются за счет слабых»
— Были ли среди сотрудников какие-то люди, которые помогали заключенным и относились нормально?
— Были, но единицы. Например, была младший инспектор, про которую я вообще ничего плохого не могу сказать. Был момент, когда меня зимой закрыли в ШИЗО на 11 суток — меня отправили, потому что я всегда была за справедливость и пыталась что-то доказать администрации. Я никогда не умела молчать, постоянно спорила с ними.
В ШИЗО, кроме платьица и сланцев, на тебе нет ничего — а там абсолютный холод, лавки пристегнуты к стенам и так далее. Даже на носки нужно спрашивать разрешение начальства. Ко мне в ШИЗО пришел [начальник колонии Юрий] Куприянов, я начала его просить разрешить мне взять носки. На что он говорит: «А что, ты замерзла? Ну посиди, я попозже приду». Пришел он спустя три дня. За эти три дня я стала там чуть ли не синяя уже, но младший инспектор помогла мне. Без какого-то разрешения руководства принесла мне носки. Это было уже что-то.
— Из этого и других свидетельств заключенных складывается впечатление, что Куприянов и большинство работников администрации — садисты. Это так?
— Не знаю. Я всегда говорила им, что они самоутверждаются за счет слабых людей. Пользуются своей властью. Тот же Куприянов постоянно словесно унижал осужденных. Говорил, что он хозяин зоны и он будет решать, что и как здесь будет.
В целом все это было очень похоже на концлагерь. Хотя это была женская колония общего режима.
— Как бы вы описали Куприянова как человека?
— Он семейный человек, у него есть жена и сын. Жена пару раз заходила в зону, но совсем ненадолго. Как человек в колонии он проявлял себя только с теми осужденными, которые сдавали администрации других заключенных. С ними он вел себя лояльно. С остальными он вел себя иначе. Применял силу. Например, на моих глазах он избил девушку из Московской области, которая позволила себе как-то повысить голос в ответ на его крики на дисциплинарной комиссии.
Доходило до того, что в зоне лично Куприянов и еще один сотрудник администрации сжигали котят. В колонии есть кошки, они там плодятся. Не знаю, что за неприязнь к животным у администрации, но время от времени они отдавали заключенным распоряжение поймать по одной-две кошки на отряд. Потом они завязывали кошек в пакеты, открывали топку в кочегарке и кидали туда живых кошек. Мне кажется, это уже какое-то психическое заболевание. Для меня это садизм. Это ужасно.
«Бригадиры до сих пор могут побить»
— После того как Надежда Толоконникова в 2013 году рассказала о рабском труде в колонии, условия как-то изменились?
— Нет. Было какое-то затишье на несколько дней, пока ходили с проверками, но потом все было по-прежнему. Это был непрекращающийся круговорот. Прекратилось это только в конце 2018 года, когда появилось дело против Куприянова.
— Вы понимаете, почему оно появилось сейчас?
— Мне кажется, сейчас просто уже достаточно много свидетельств об этом. Если раньше говорила одна Толоконникова, то сейчас уже несколько девочек заявляют об этом. Все рассказывают, что знают. Ведь нет смысла держать это в себе. Нельзя просто забыть, ведь там остались нормальные девчата. На швейной фабрике работает порядка 200 человек.
— Как вам кажется, швейная фабрика была для Куприянова способом заработать?
— Да, для администрации это был способ увеличить свой личный бюджет, заключенным платили по несколько сотен [рублей] в месяц. У меня никогда не было сомнений, что они хотят заработать на левых заказах. А к женщинам относились просто как к рабочей силе.
Не могу сказать, что Куприянов — богатый человек, но он все-таки сделал себе неплохой достаток за все эти годы.
— В конце 2018-го его сняли с должности. Он действительно ушел с зоны?
— Да, когда начались проверки, пошли разговоры об уголовном деле, он появлялся в колонии только пару раз. В последний раз ему даже стало плохо с сердцем, ему скорую помощь вызывали. Слава богу, в колонии его больше нет.
— Что изменилось в колонии с его уходом?
— В цеху поставили видеокамеры. Ночных смен не стало. В последнее время мы работали с утра и до 17:00. Это гораздо проще и лучше. Переработок не стало, но работали мы на той же скорости, что и раньше. Бригадиры до сих пор могут побить. Правда, уже не так, как раньше, — не до крови и серьезных последствий.
Конечно, все стало проще. Но нужно учесть, что в колонии полностью поменялось руководство. И у каждого свои заморочки. Сейчас придираются к каждой мелочи. Администрация объясняет это тем, что сейчас много людей ушло из колонии по УДО и некому работать [на производстве]. «Посидят, ничего страшного», — сказали.
Швейный цех в ИК-14 в Мордовии
УФСИН России по Республике Мордовия
— Что было самым трудным за все годы в колонии?
— Именно работа. Выдержать вот это все. Мы ведь действительно жили на промзоне, могли даже не выходить на ужин. В барак мы приходили тупо поспать несколько часов.
— Как прошли последние дни?
— Последние три дня я уже не работала. В последний день мы посидели с друзьями по отряду с чаем и конфетами.
— Сейчас вы планируете участвовать в уголовном деле против Куприянова, начали сотрудничать с «Зоной права» — уже обратились с ходатайством о выдаче документов по делу.
— Да, я уже написала, чтобы меня признали потерпевшей по делу. Может это глупо звучать, но я всегда за справедливость и хочу рассказать, как все было. То, как он обращался с женщинами… Мы не мужики. С нами не надо так. Мы — женщины. Это тяжело.
Я никому не желала бы зла, но хотела бы, чтобы ему дали реальный срок. Чтобы он несколько лет прочувствовал все на своей шкуре. Чтобы все понял. Одно дело быть главным над осужденным, а другое — стать самим осужденным.
Но я не уверена, что это произойдет. Не знаю, как собирали материалы против него. Когда я еще там была, в колонию приезжали и СК по Мордовии, и другие ведомства. Но все вопросы сотрудники задавали формально. Только чтобы показать, что они сделали свою работу. Они не были заинтересованы в раскрытии дела, просто поговорили для процедуры.
— А что вы планируете делать на воле, помимо участия в деле Куприянова?
— Я переехала в Москву. Сейчас устраиваюсь на работу. На швейное производство. У меня уже привыкли руки к этому. Ничего нового для меня не будет.
https://meduza.io/feature/2019/09/02/eto-bylo-ochen-pohozhe-na-kontslager
В российских исправительных учреждениях живут около 500 детей младше трёх лет. До этого возраста они могут находиться с матерью на территории мест лишения свободы в специальных домах ребёнка, которых по всей России насчитывается 13. Корреспондент RT побывал в ДР при мордовской исправительной колонии №2 и выяснил, как матери с детьми живут в местах лишения свободы и кто ждёт их на воле.
Дом ребёнка (ДР) при женской исправительной колонии (ИК) №2 в Мордовии выглядит как обычный детский сад. В игровой — бежевые стены с расклеенными по ним изображениями бабочек и цветов, специальное оборудование для дезинфекции воздуха. О том, что ДР находится в месте лишения свободы, напоминает только вид из окна: три глухие стены, ряды колючей проволоки.
Дарья и Марьяна
Небольшие светлые комнатки, в которых живут осуждённые с детьми, напоминают номера в санатории: по две взрослые и детские кроватки, комод, отдельная ванная комната. В одной из таких комнат живут 29-летняя Дарья и её дочка Марьяна.
- © RT
Дарья родом из Липецка, в мордовскую колонию она попала почти пять лет назад. На тот момент у неё уже была дочь от первого брака, которой сейчас 11 лет. Как и большинство осуждённых в ИК №2, женщина оказалась в колонии по ст. 228 УК РФ («Незаконные приобретение, хранение, перевозка, изготовление, переработка наркотических средств»).
Также по теме
«Здесь мало кто считает, что поступил правильно»: RT побывал в самой большой колонии для пожизненно осуждённых
Две тысячи преступников в России приговорены к пожизненному заключению и отбывают наказание в тюрьмах. Двести из них уже отсидели…
«Раньше я работала в микрофинансовой организации, всё было прекрасно в моей жизни, — рассказывает Дарья. — А потом что-то не сложилось, связалась не с той компанией — и всё полетело. Не так, как я хотела. Срок большой, я очень многое потеряла. Но здесь у меня родилась дочь».
Полуторагодовалая Марьяна с серьёзным личиком сидит на коленях матери и теребит плюшевого зайчика. Она родилась, когда её мама уже три года отбывала срок. Вспоминая роды, Дарья плачет: они были очень тяжёлыми. «Слава богу, помогли», — шепчет женщина.
Заключённых возят в обычный роддом — во время перевозки и самих родов женщину сопровождает вооружённый конвой. Затем мать с новорождённым доставляют обратно в колонию, в дом ребёнка.
«Мы просыпаемся вместе, умываемся, кушаем. Потом дети идут в садик, а мы — работать. Вечером забираем, — описывает Дарья свои будни в колонии. — Здесь у нас есть возможность проводить время с детьми, видеть, как они растут. В таких местах это очень дорогого стоит».
С отцом Марьяны, Алексеем, Дарья познакомилась, когда была в СИЗО. Они продолжали общаться, а потом обвенчались в церкви, расположенной на территории ИК №2. Дарья надеется, что в следующем году сможет выйти по УДО и вернуться домой, к мужу, вместе с дочерью. Если не получится, то ещё через полтора года девочку передадут отцу или бабушке.
«Муж готов в любой момент забрать дочку и воспитывать её. Он стабильно приезжает каждые два месяца, хотя, наверное, больше не ко мне, а к дочке, — смеётся Дарья. — Каждый раз он мне говорит одно и то же: «Даш, отдай!» Он уже всё ей сделал: оборудовал комнату, накупил всяких игрушек, всего на свете. И старшая дочка ждёт сестрёнку, она сейчас живёт с моей матерью».
Мила и Давид
Ещё одна осуждённая по ст. 228, живущая в ДР, — уроженка Татарстана Миляуша. Ей 31 год. Отец её сына, полуторагодовалого Давида, сейчас тоже отбывает срок. Мила получила девять с половиной лет и должна выйти на свободу только в конце 2026 года. К тому моменту Давиду будет почти девять лет.
«У меня это первая судимость. Я до этого жила нормально, как все, работала. Торговала на рынке, у меня была своя точка с одеждой, — рассказывает женщина. — Потом у меня появилась подруга, которая дала мне попробовать наркотики. Я употребляла год и три месяца. И оказалась здесь… Перевернула всё в своей жизни».
Мила знала, что ждёт ребёнка, ещё до того, как её арестовали. Когда оказалась в колонии, была уже на последних месяцах беременности.
- © RT
«Был сильный страх — я не знала, рожу ли я полноценного ребёнка. Я же больше года наркотики употребляла», — вспоминает она.
Сейчас крепкий голубоглазый малыш сидит у неё на руках и клюёт носом. «Он сегодня рано проснулся», — беспокоится женщина.
На воле её ждут старший сын и пожилая мать. Бабушке Давида 63 года, но Мила утверждает, что та готова забрать маленького внука в любой момент.
«У неё это третий внук. Души не чает, любит, ждёт домой. Конечно же, ребёнку лучше дома, я понимаю. Но ведь и мама рядом тоже нужна, — говорит Мила. — У меня в собственности в Нижнекамске есть двухкомнатная квартира. Мама специально её не сдаёт, ждёт меня».
Как и многие заключённые, которые попали в колонию, имея на руках малолетних детей, Мила планирует требовать отсрочки по своему приговору. В соответствии со ст. 82 УК РФ беременным женщинам и женщинам, воспитывающим детей младше 14 лет, может быть предоставлена отсрочка реального отбывания наказания, пока дети не достигнут 14-летия.
Мила попадает в обе категории и надеется, что ей удастся вернуться домой.
«Здесь так некоторые девочки уходили домой. Но срок — он в любом случае не вечен. Ещё не всё потеряно. Мы отсюда выйдем, вернёмся домой», — твёрдо говорит женщина.
Регина и Богдан
Регина забеременела, когда по её делу уже шло следствие. Сейчас её сыну Богдану десять месяцев. Пока женщина рассказывает, как оказалась в колонии, мальчик радостно гулит и подпрыгивает у неё на коленях.
«Мне 29 лет. До колонии я не работала, была замужем, дочь воспитывала, — улыбается Регина, и становится видно, что у неё не хватает передних зубов. — Жили мы в Башкирии. А попала сюда за сбыт наркотиков. У меня год шло следствие. Я забеременела, оказалась здесь, родила Богдана».
У мальчика необычные глаза: один голубой, другой почти чёрный. Сотрудники колонии от Богдана без ума — наперебой рассказывают, что в десять месяцев он уже говорит «мама» и «папа», умеет ходить. Мать делится с мужем новостями о сыне по телефону, тот, по её словам, всегда очень радуется.
- © RT
Регина освободится и вернётся домой уже через полгода. Она хотела бы отвезти Богдана на море, но поехать вместе с сыном не сможет — после освобождения она будет под надзором.
«Хочется на море поехать с детьми, будем добиваться, чтобы снять надзор. Иначе я ещё восемь лет не смогу выехать из своего города, — говорит Регина и вдруг начинает плакать. — Старшая дочка видела море, мы туда ездили с моими родителями, ей там очень нравится».
Некому забрать
Даже если у осуждённой есть маленький ребёнок, попасть в ДР ей будет нелегко. По словам начальницы пресс-службы УФСИН по Мордовии Марины Ханиевой, женщины проходят строгий отбор, чтобы жить вместе со своими детьми.
«Сюда отправляют далеко не всех матерей, место в доме ребёнка надо ещё заслужить, — подчёркивает Ханиева.— Поверьте, очень многие женщины не готовы отказаться, например, от курения, которое строго запрещено».
В остальном матерям, попавшим в ДР, часто идут навстречу. Например, если ребёнку уже исполнилось три года, но срок матери подходит к концу, пребывание ребёнка с ней обычно продлевают.
Если же у женщины большой срок, детей передают под опеку отцу или родственникам. Ситуации, когда ребёнка совсем некому забрать, встречаются редко, и только в таких крайних случаях его передают в детский дом.
- © RT
В комнате для ясельной группы в доме ребёнка при ИК №2 играют годовалые малыши. Но есть и девочка постарше. Её мамы здесь сейчас нет: она работает на швейном производстве и живёт не в ДР. Девочка с любопытством смотрит на взрослых из-под длинных чёрных ресниц.
«Такая красавица, — вздыхает замначальника колонии Ольга Драгункина. — А ведь отправится в детский дом. Её маме ещё долго сидеть, а их единственная родственница недавно умерла».
Сотрудники ИК №2 говорят, что ещё не сталкивались с матерями, которые бросали бы своего ребёнка после освобождения. Начальство колонии интересуется жизнью побывавших в ДР детей — наводят справки, забрали ли их мамы. Точной статистики они не ведут, но всегда переживают, как идут дела у их воспитанников: за время, пока дети заключённых здесь находятся, персонал успевает к ним привязаться.
Маткапитал для заключённых
Матери, отбывающие наказание в колониях, не лишаются и возможности получать материнский капитал. 7 мая в ИК №2 вручили сертификат молодой матери Елене. Здесь, в доме ребёнка, она живёт с дочкой Алмазой.
Воспользоваться сертификатом у женщины получится ещё не скоро — она должна освободиться лишь к 2025 году. Дочку Лена собирается отправить к родителям, а также будет подавать заявление по ст. 82 УК РФ, надеясь на отсрочку наказания.
- В исправительной колонии №2 Управления Федеральной службы исполнения наказаний по Республике Мордовия состоялось торжественное событие: вручение осуждённой государственного сертификата, дающего право на получение материнского капитала
- © УФСИН по Республике Мордовия
«Материнский капитал я планирую потратить на жильё. У меня в Оренбурге, откуда я родом, есть однокомнатная квартира, хочу обменять на жильё побольше. Там у меня сейчас с родителями старший сын живёт, и я хочу своим детям, когда освобожусь, купить хорошее жильё», — рассказывает женщина.
Детство в колонии
Начальница колонии Елена Позднякова объясняет, что дети, которые живут в Доме ребёнка, ещё слишком маленькие, чтобы понимать, где они находятся, а главный вопрос — куда они попадут после того, как покинут колонию вместе с матерью.
«При освобождении наши сотрудники: начальник отряда, медицинские работники — сопровождают маму с ребёнком до места жительства, чтобы убедиться, что условия соответствуют требованиям проживания ребёнка», — объясняет руководитель ИК №2.
В свою очередь, сотрудница мордовского УФСИН Марина Ханиева отмечает, что многие дети, покинув колонию, попадают далеко не в такие комфортные условия, к каким привыкли в доме ребёнка.
«Зачастую, знаете, приходит сотрудник колонии осматривать дом, где будет жить ребёнок, а там земляные полы», — вздыхает Ханиева.
08:00 21.09.2017
(обновлено: 14:43 22.11.2019)
https://ria.ru/20170921/1505173404.html
Полжизни за решеткой: как рецидивистки работают в колонии
Полжизни за решеткой: как рецидивистки работают в колонии — РИА Новости, 22.11.2019
Полжизни за решеткой: как рецидивистки работают в колонии
За решеткой колонии №2 в Мордовии отбывают срок преступницы, не раз нарушившие закон. Строгий режим, отсутствие свободного времени и аскетичный быт. Тем не… РИА Новости, 21.09.2017
2017-09-21T08:00:00+03:00
2017-09-21T08:00:00+03:00
2019-11-22T14:43:00+03:00
https://cdnn21.img.ria.ru/images/sharing/article/1505173404.jpg?15051443291574423030
РИА Новости
internet-group@rian.ru
7 495 645-6601
ФГУП МИА «Россия сегодня»
https://xn--c1acbl2abdlkab1og.xn--p1ai/awards/
2017
РИА Новости
internet-group@rian.ru
7 495 645-6601
ФГУП МИА «Россия сегодня»
https://xn--c1acbl2abdlkab1og.xn--p1ai/awards/
Новости
ru-RU
https://ria.ru/docs/about/copyright.html
https://xn--c1acbl2abdlkab1og.xn--p1ai/
РИА Новости
internet-group@rian.ru
7 495 645-6601
ФГУП МИА «Россия сегодня»
https://xn--c1acbl2abdlkab1og.xn--p1ai/awards/
РИА Новости
internet-group@rian.ru
7 495 645-6601
ФГУП МИА «Россия сегодня»
https://xn--c1acbl2abdlkab1og.xn--p1ai/awards/
РИА Новости
internet-group@rian.ru
7 495 645-6601
ФГУП МИА «Россия сегодня»
https://xn--c1acbl2abdlkab1og.xn--p1ai/awards/
общество, республика мордовия
Общество, Республика Мордовия
Полжизни за решеткой: как рецидивистки работают в колонии
МОСКВА, 21 сен — РИА Новости, Ирина Халецкая. За решеткой колонии №2 в Мордовии отбывают срок преступницы, не раз нарушившие закон. Строгий режим, отсутствие свободного времени и аскетичный быт. Тем не менее днем эта зона похожа на промышленный концерн — такими объемами производства, как в «двоечке», может похвастаться не всякое исправительное учреждение.
Корреспондент РИА Новости побывала в колонии и узнала, как там устроена жизнь, чем занимаются преступницы и почему они не могут или не хотят найти себе применение на воле.
Как мужчины
Несмотря на то что осужденные — женщины, никаких поблажек нет: режим дня такой же, как и в любой мужской колонии. Подъем в 6:00, через час завтрак — и вперед, на рабочее место. Потом пересменки, обед и снова на работу, уже до вечера. Восьмичасовой рабочий день. Отбой в 22:00. Свободного времени почти нет. Требования к одежде строгие: темно-зеленый цвет, на голове обязательно косынка.
В ИК-2 живут почти полтысячи осужденных. Сюда свозят преступниц преимущественно из Москвы и Санкт-Петербурга — мошенниц, аферисток, воровок и убийц (чаще всего это ревнивые жены или любовницы). Многие сидят не в первый раз, при этом далеко не все рецидивистки: некоторые с годами меняют «сферу деятельности».
Наиболее популярная уголовная статья, по словам начальника учреждения Елены Поздняковой, 228-я — оборот наркотиков.
Повар от бога
«Первый раз села на пять лет, когда мне исполнилось 19. Родители погибли в авиакатастрофе. Я начала ходить по клубам, тусовалась, пристрастилась к наркоте. Села, вышла. Держалась 12 лет. А потом снова клубы, наркотики и опять в колонию на четыре года. Через полгода я выйду по УДО (условно-досрочное освобождение за хорошее поведение. — Прим. ред.)», — рассказывает повар Екатерина.
Она руководит работой на кухне, где делают сосиски, котлеты, мясные полуфабрикаты, пельмени и голубцы. Потом продукты замораживают и отправляют по всем колониям региона. Тут же готовится обед для тех, кто отбывает наказание здесь. В соседней комнате пекут булочки, торты, пирожные и хлеб на продажу местным жителям.
Екатерина говорит, что раньше работала в «пафосном» ресторане на Моховой улице в Москве. «Когда я освобожусь, пойду обратно в этот ресторан. Уверена, что возьмут, я же хороший шеф. Могу приготовить блюдо любой сложности, только дай ингредиенты», — говорит она.
Впрочем, от «тусовочной» жизни Катя точно не откажется, хотя и обещает пройти реабилитацию: «В клубы ходить буду все равно, а наркотики принимать не стану. Лучше текилки выпью».
Стричься по ориентировке
За внешним видом «зэчек» следит парикмахер Дина. Она осуждена по 111-й статье «Причинение вреда здоровью», причем уже второй раз. Скандалила с мужем.
Мода в колонии особенная: здесь нельзя экспериментировать с прическами, в частности перекрашивать волосы. На каждую женщину есть ориентировка, где указано все: рост, вес, особые приметы, в том числе и стрижка, цвет волос. Это нужно на случай, если рецидивистка сбежит. Поэтому уж если блондинка, то надолго.
Перед тем как оказаться в парикмахерском кресле, каждая осужденная пишет заявление на имя начальника колонии. Бумага согласовывается с бухгалтерией, отделом безопасности и оперативниками. И только потом разрешают подстричься.
«Я скучаю по креативным стрижкам. Здесь все в основном волосы отращивают, а я даю советы, как ухаживать за ними. Крашу осужденных в спокойные цвета. Интересно работать на праздниках, когда проводятся какие-либо мероприятия: удается сделать много красивых причесок», — объясняет Дина. Среди ее клиентов есть и «любимчики»: мужчины — сотрудники колонии, которые делятся новостями из мира по ту сторону решетки.
Шоколадная жизнь и молочные грезы
Территория колонии поделена на две части: производственная зона, где шьют и выпускают товары, и жилой сектор, где осужденные в основном работают на колонию. Работы в производственной зоне много, большинство осужденных трудятся в цехах по пошиву спецодежды. Это самое крупное предприятие.
Попасть сюда проще всего — новеньких после карантина учат шить и отправляют на производство. Уже потом, если удается зарекомендовать себя с хорошей стороны, женщины могут выбирать специальность по душе.
Некоторые девушки приклеивают на свои швейные машинки фотографии детей. Одна из швей, увидев, что ее снимает камера, прячет лицо.
Начальница колонии разводит руками: «Все женщины в этом цехе рецидивистки, преступницы, неоднократно нарушившие закон. Смотришь на них — вроде бы милые, улыбчивые девушки. А прочитаешь приговор — волосы дыбом встают».
Помимо пошива одежды, колония разливает молоко. В месяц сюда привозят около 50 тонн сырья, больше половины — молоко подсобного хозяйства из этой же колонии. Его пастеризуют, сепарируют до 2,5% жирности, фасуют и доставляют в другие колонии. Из сливок производят шоколадное масло.
Женщины разливают газировку с говорящим названием «Двоечка» — по номеру исправительного учреждения. В ассортименте вкусы «Дюшес», «Лимонад», «Тархун». Сироп для напитков сотрудники тоже разработали сами, рецепт держат в секрете. Газировка продается в магазинах ближайших поселков.
Этот проект для колонии самый рентабельный. Затраты на оборудование почти сразу окупились, прибыль потратили на развитие других объектов зоны.
Летом в теплицах женщины выращивают овощи, потом закатывают их в банки. Их также нет в свободной продаже — поставляют в колонии. Учитывая, что в Мордовии сосредоточено 20 исправительных учреждений, объемы заготовок нешуточные.
Особая местная экзотика — это цех по производству сувенирной продукции. Две девушки, которые на воле даже в художественных школах не учились, раскрыли свои таланты на зоне. Теперь делают красивых матрешек и коньячницы (специальные деревянные подставки для графина и бокала. — Прим. ред.).
Производство ориентировано на индивидуальный заказ. Идеи для эскизов девушки черпают из книг в библиотеке либо заказывают родственникам раскраски и просят руководство приносить журналы.
Попытка номер два и более
После отсидки в «двоечке» женщины могут устроиться по специальности на воле. Швеи, повара, кондитеры, парикмахеры и даже слесари-механики в теории могут найти себе работу. Но по факту, говорит Позднякова, единицы из них начинают новую жизнь.
Одна из «рекордсменок» среди осужденных — Виктория. В колонии Вика за мужчину — работает в строительной бригаде. Она может отремонтировать, построить, починить все что угодно. Это ее шестая по счету судимость. Виктории осталось находиться в колонии чуть меньше двух лет. Она уверена, что на свободе найдет работу в строительстве у какого-нибудь частного предпринимателя.
Но сотрудники колонии в это слабо верят. Говорят, что о пути исправления можно говорить, когда осужденные попадают сюда впервые. А если это третий, пятый, седьмой срок, то вряд ли.
«Большая часть их жизни прошла за решеткой, иначе они не умеют. Коллега Вики из строительного отряда недавно освободилась, но подруг на зоне предупредила: «Ждите, я скоро вернусь». Она здесь себя нашла, востребована и уважаема. А там она никто. Летом нагуляется, а зимой украдет что-нибудь и вернется», — говорит начальница зоны.
В прессу регулярно попадает информация о пытках в колониях России. А уж если говорить об Интернете, то тут сведений о пытках — огромное количество.
фото: Алексей Меринов
Говорить о том, что пытки в колониях — это «горячая новость», мы не можем. Но мы, правозащитники, не можем и не писать об этой ситуации, которая никак не меняется. Только за последние годы сменилось три начальника ФСИН, но пыток меньше не становится.
Нельзя сказать, что руководство ФСИН не знает о пытках. Руководители один за другим осуждают насилие над заключенными, но не борются с ним.
Особенно мерзко выглядят избиения женщин-заключенных. Огромное количество жалоб приходит из колонии ИК‑2. Мы опросили множество бывших осужденных, и все они подтверждают насилие и пытки.
Ольге Ш. 37 лет. Сейчас она живет в Москве и работает маникюршей, но мечтает поступить в медицинский. Три года назад Ольга освободилась из ИК‑2 Мордовии, где провела два года. Не любит вспоминать, за что получила срок. Да и не важно, за что она сидела, — важно, что с ней там делали.
«Я хочу добиться того, чтобы их всех судили. Чтобы они ответили за свои преступления», — говорит Ольга о сотрудниках колонии.
В сентябре 2013 года между ней и одним из сотрудников ИК‑2 произошел небольшой словесный конфликт. Закончилось тем, что Ольга начала получать удары кулаками по голове, животу, спине и ягодицам. Потом ее поставили к стене и начали бить железной палкой по всему телу, пока она не сползла по стенке.
Избивавший Ольгу мужчина сказал ей: «Теперь я буду приходить к тебе каждый день». И действительно приходил и избивал. Ольга считает, что от смерти ее спасло только этапирование в другую область.
Ольга далеко не первая, кто обратился в фонд «В защиту прав заключенных» после освобождения из ИК‑2. На данный момент у нас есть заявления от шести освободившихся оттуда осужденных женщин. Мы постоянно получаем жалобы от родственников осужденных, которые содержатся там сейчас.
Все обратившиеся описывают одинаковые издевательства над осужденными: работа по многу часов без перерыва, избиения заключенных, доведение до самоубийства (имена сотрудников, участвующих в преступлениях, известны).
О том, что происходит в ИК‑2, в 2013 году писала правозащитница Зоя Светова после скандала с Надеждой Толоконниковой. Несмотря на то что прошло уже четыре года, сменился директор ФСИН и несколько раз менялся начальник УФСИН Мордовии, — в ИК‑2 ничего не изменилось.
Все осужденные ИК‑2 работают на швейной фабрике. Работа совершенно рабская. Подъем в 6 утра, в 6.30 — завтрак, в 7.00 — развод на фабрику.
С 7.00 до 24.00, а иногда до трех часов ночи, женщины работают. Сможет ли осужденная в течение дня сходить в туалет, в столовую, на прогулку, в баню, зависит исключительно от того, выполнила ли она «норму».
Осужденные берут с собой баночки и пакетики, в которые справляют нужду, не отходя от швейной машинки. «Иногда девчонки встают, их мочевой пузырь не выдерживает, они идут и на ходу мочатся под себя», — рассказывает бывшая заключенная Елена Винниченко.
Возможность сходить в баню тоже надо заслужить. Винниченко говорит, что в декабре 2016 года их пустили помыться только один раз — аккурат 31 декабря.
Тут не имеет значения, умеешь ты шить или не умеешь. Работают даже с отрезанными на производстве пальцами.
Бывшая осужденная Татьяна Забелина рассказывает историю своей подруги: «Работала двое суток в закройном цехе, ей отрезало три пальца на правой руке. Ее увезли в больницу. Через неделю привезли и загнали обратно на фабрику работать».
Татьяне Чепуриной не было и 30 лет. Тихая, спокойная, всегда сдержанная. Она не справлялась с «нормой», из-за чего ее заставляли работать по 22 часа в сутки, не пускали в туалет и столовую. 23 октября 2011 года ее назвали неуспевающей и сильно избили. Вечером этого же дня Чепурина повесилась на собственном платке.
Ее тело сутки пролежало на улице возле санчасти, а потом еще сутки в так называемой запретной зоне (периметр между забором с током и колючей проволокой). Смерть впоследствии «списали», т.е. оформили как смерть по состоянию здоровья.
53-летняя Наталья Ульянова также не успевала отшивать норму на промзоне. В декабре 2013 года ей не разрешили вставать из-за швейной машинки и заставили работать в две смены. Естественно, не отпускали в туалет и столовую. Не отпустили даже в медсанчасть, когда ей стало плохо.
Когда Ульянова потеряла способность сидеть и вообще двигаться, ее просто положили рядом с вахтой, где она на холодном полу пролежала несколько часов, ожидая медицинской помощи. В этот же день, 29 декабря, она скончалась.
Бывшую осужденную Татьяну Гаврилову в Мордовии помнят очень хорошо. Из своих 40 лет она провела в заключении пятнадцать, семь лет отсидела в ИК‑2, освободилась в 2014 году.
Первый день в ИК‑2 у Гавриловой вышел очень запоминающимся — как для нее, так и для всей администрации колонии. «Главный по безопасности в колонии К. тут же позвал к себе в кабинет. Он несколько раз меня ударил там по виску дубинкой. Мне ничего делать уже не оставалось, я начала обороняться», — рассказывает Гаврилова.
На крики К. прибежали все сотрудники, но Гаврилова, понимая, что терять ей нечего, не ослабляла захват: «Он приказал всем выйти из кабинета. Дал слово офицера, что больше меня никто тут бить не будет. Ну я его отпустила. Он сел на диван и спокойно уже сказал, что из колонии я никогда живой не выйду».
В этот же день Гаврилову повели в ШИЗО, потребовали снять нательный крестик. Она отказалась: «Пока меня по коридору вели, сотрудник П. со всей дури ударил меня сзади по голове. А он весом под сто килограмм. Я развернулась и нанесла ему боковой удар ногой в живот». Гаврилова тогда еще не знала, что П. являлся начальником колонии…
Увидев лежащего на полу начальника, остальные сотрудники забили тревогу и вызвали ОМОН: «К тому моменту меня уже прицепили наручниками к батарее. П. и другие продолжали мне наносить удары — в грудь, живот. Короче, когда прибежали двое омоновцев, я потеряла сознание».
Сейчас Татьяна Гаврилова — самая активная из освободившихся осужденных ИК‑2. Уже три года она продолжает писать жалобы в прокуратуру и УФСИН, пытается добиться возбуждения уголовных дел против сотрудников ИК‑2, собирает жалобы от других осужденных. У Гавриловой две цели: защитить тех, кто сейчас содержится в ИК‑2, и наказать всех ответственных за смерти и избиения осужденных.
Елена Винниченко прибыла в колонию ИК‑2 в феврале 2015 года. На левой ноге у нее была трофическая язва.
В медсанчасти ИК‑2 вместо надлежащего лечения ей начали колоть антибиотики, язва начала увеличиваться. Комплексного лечения Винниченко не получала, перевязок ей тоже не делали. Когда летом 2016 года женщину не пустили на очередную перевязку из-за невыполненной нормы, Винниченко сама сняла повязку с больной ноги. Из язвы полезли черви…
Другая осужденная рассказывает: при температуре 40, когда ее била лихорадка, свершилось чудо — ее положили в санчасть на два дня, чтобы сбить температуру. После того как температура опустилась до 38 градусов, чудеса кончились: пришлось выходить на промзону, где бригадир отряда начала избивать «отлынивающую».
Татьяна Забелина работала в столовой поваром, освободилась полгода назад. Сейчас живет и работает в Питере. На вопрос «как кормят» отвечает: «Такое ощущение, что дохлых свиней привозят. Когда варишь мясо, стоит отвратительный запах». Молоко выдают только больным, которым прописана специальная диета, но всегда только прокисшее. Но хорошую еду в столовой все-таки готовят, правда, не для осужденных: «Приезжают прокуроры, для них готовится заказ: салаты, утки, печенка, кролик — все готовится для прокурора. Упаковывается и вывозится за зону».
На еду отводится не более 20 минут, потом всех обратно загоняют на промку. Осужденные, зная, что в течение дня им больше не удастся поесть, пытаются спрятать у себя хлеб, но если сотрудники его найдут — обязательно побьют.
«Те, кого сутки не выпускают с производства, приходят в столовую как зомби — они не понимают, что происходит. Женщины в ИК‑2 не живут, а выживают», — рассказывает бывшая осужденная.
Осужденные, которые отбывают в ИК‑2 наказание, сами жалобы никогда не пишут — боятся мести сотрудников и в любом случае знают, что все бесполезно. Даже если кто-то из родственников осмелится написать жалобу в защиту осужденных, в итоге получит один и тот же ответ: «Проведенной проверкой никаких нарушений выявлено не было».
9 марта Владимир Путин освободил от должности начальника УФСИН по Мордовии генерал-майора внутренней службы Рамазана Ягьяева. Это произошло после серии статей члена Совета по правам человека и развитию гражданского общества Елены Масюк о нарушениях прав в мужских колониях Мордовии. Временно исполняющим полномочия начальника УФСИН России по Республике Мордовия назначен заместитель Ягьяева — Михаил Мезин.
Однако ситуация в колонии ИК‑2 не меняется — об этом нам сообщают девушки, которые сейчас находятся там. Описывают работу по 12 часов, отсутствие медицинской помощи, избиения. «В четвертом цехе бригадиры избили девочку беременную. Она вышла с карантина, даже не знала, что она беременна, потому что анализы ей не сделали. Ее избили и с выкидышем увезли», — сообщила нам заключенная Елена И. Заключенная О. сообщила нам о применении физического насилия к ней со стороны бригадира, из-за чего она лежала в больнице.
Нам в движении «За права человека» очень бы хотелось услышать мнение о происходящем генерал-полковника Геннадия Александровича Корниенко, который является директором Федеральной службы исполнения наказаний. Пусть скажет: может быть, так и надо? Может быть, это нормально — избивать и доводить до суицида осужденных девушек? Будем ждать его ответа.
Может показаться, что правозащитники в этой ситуации сражаются исключительно за права осужденных, преступников. Но это не так. Пока в российских колониях будут работать садисты, ни один человек не выйдет оттуда исправившимся. Наоборот — озлобленным, желающим мстить. Именно поэтому уровень рецидивов в России — более пятидесяти процентов.