Сорок сороков движение отзывы священников

«Парсуна» — авторская программа на канале «СПАС» председателя Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, главного редактора журнала «Фома» Владимира Легойды.

Здравствуйте, уважаемые друзья, мы продолжаем писать парсуны наших современников. И сегодня у нас в гостях Андрей Кормухин. Андрей Борисович, привет!

Привет, дорогой.

Попался?

Попался на удочку.

Пять тем: вера, надежда, терпение, прощение, любовь.. Перед первой темой по традиции я тебя попрошу ответить на такой глубинный вопрос: кто ты? Естественно, не в плане социальной роли, хотя это тоже на твое усмотрение, но вот как ты себя ощущаешь, как ты себе на этот вопрос отвечаешь сегодня, здесь и сейчас.

Андрей Кормухин — это правнук моих великих пращуров, это внук моих бабушек и дедушек, это сын моих родителей, это муж моей любимой жены, это отец моих детей. Я уже дед моих троих внуков и надеюсь очень, что Господь смилостивится и даст мне увидеть моих правнуков.

ВЕРА

Я недавно общался здесь, в студии, с владыкой Дионисием, управляющим делами Московской Патриархии, и мы говорили о том — собственно, это мысль владыки, — что любой сознательный христианин, он не может не ощущать вот такой разрыв между тем, что предлагает нам Евангелие, и пониманием собственных сил. А вот как ты переживаешь этот разрыв?

Ну, нам немножко, мирянам, наверное, попроще, чем монахам, потому что они сознательно идут на свой подвиг монашеский и для них это, наверное, наиболее больно и наиболее зримо. Мы в силу своих забот, в силу искушений — у них другие искушения, у нас другие искушения, у нас где-то, может быть, вот эта боль и вот этот разрыв, он меньше ощущается. Но безусловно, конечно, когда ты все равно вечером остаешься один на один с небом, когда ты смотришь в ночное небо в окно и видишь звезды, то ты понимаешь, кто ты есть и что там есть, и тогда ты вспоминаешь про Евангелие.

Больно бывает?

Больно и одновременно радостно, потому что понимаешь, что Он есть и Он тебя любит, и что у тебя есть шанс.

А вот ты сказал замечательно недавно, что главное… как-то там была такая мысль, что даже неважно, чем человек занимается, главное, чтобы ему это нравилось, ты сказал: «Но главное, чтобы у него был мир с Богом». Вот этот мир с Богом у тебя часто нарушается?

Себя я, безусловно, ощущаю человеком, который часто нарушает этот мир с Богом в силу своей гордыни, в силу своей греховности, ну и в силу вообще обыденности всех вещей, которые происходят вокруг, ну невозможно, мы все равно, по сути, грешные люди, и я тоже грешный. Конечно, я помню о Нем, я люблю Его, но как… наверное, есть святые люди на земле, вот я знал отца Николая Гурьянова лично, мы ездили к нему на остров, но он говорил: «Помолитесь за меня, грешного». Если этот человек говорит: помолитесь за него, грешного…

И это не была какая-то фраза, да?

Нет, ну это нужно знать его и видеть его глаза, то есть это не позерство, вот я могу позерничать, говорить «я грешный», выйду за студию, за двери студии и начну творить разные вещи, связанные с греховностью. А этот человек чистый по сути своей, кто его видел, он не ходил по земле, он как будто летал, и вот он говорит: «Помолитесь за меня, грешного». Когда смотришь на него, думаешь: если уж он говорит: «помолитесь за меня, грешного», то тогда кто ты есть вообще?

Слушай, а как ты думаешь, а почему он так говорил?

Потому что для него это была история его жизни. Ведь кто знал отца Николая, те знают, что жизнь-то у него была несладкая, и погибшие братья на войне, и гонения, и в принципе то, что он оказался на острове Залит, кто не знает, там была такая достаточно страшная история, связанная с революционными событиями, подавлением, ведь Залит — это название того самого революционера, комиссара, который пришел туда подавлять или раскулачивать, как тогда говорили. И поэтому для отца Николая это было осознание, он, пропуская вот эту свою жизнь через себя, понимал, что там, для него это было важно, и он понимал, что и вот то, что у него есть связь, а связь безусловно была, но я опять же говорю: сложно через экран, через свои эмоции донести это, но связь, безусловно, была, те люди, которые ездили и видели его глаза, общались с ним, они видели эту историю, и когда он это говорил, он это говорил, даже, может быть, не столько с желанием заслужить себе прощение, а как, может быть, донести вот эту любовь Бога к нам и вот как-то через нее к нам воззвать, к нашему покаянию, чтобы мы прочувствовали эту глубину вот этого слова «прости», то есть простите грешного, меня, Господи, прости меня, грешного. И вот это в устах отца Николая выглядело действительно по-настоящему. И может быть, у меня в жизни все-таки, слава Богу, случались встречи вот с такими великими людьми и вот через это, наверное, происходило воцерковление и осознание настоящего человеческого счастья.

А вот помимо отца Николая ты можешь еще кого-то назвать, кто для тебя был важен на этом пути к вере?

Слушай, можно я сейчас немножечко уйду в сторону, отвечая на твой вопрос, потому что для меня — вот при всем при том, что я прожил пятьдесят лет своей жизни, — только недавно открылась одна фраза, произнесенная великим русским святым, и ее очень часто неправильно произносят, говорят, что Серафим Саровский говорил: «Спасись сам и тысячи вокруг тебя спасутся».Но он говорил не так, он говорил: «Стяжай дух мирен, и тысячи вокруг тебя спасутся» — это огромная пропасть между двумя этими фразами, я недавно только понял в чем, именно в глазах, потому что, когда ты стяжаешь дух мирен, ведь это на какой подвиг нужно было пойти, когда он потерял этот дух мирен, он стал на тысячу дней на камне и стяжал его. И вот когда ты внутри себя реально стяжаешь дух мирен, твои глаза светятся такой любовью, такой… каким-то Божественным Промыслом, что как раз тысячи людей, но тысячи — мы же понимаем, что это метафора, это могут быть и миллионы, — видя этот свет в твоих глазах, они хотят прийти к Богу, они хотят покаяться. Именно в этом фраза была, а не то, что там: я должен не грешить, я должен на исповедь ходить, я должен причащаться — это безусловно, как у всех православных христиан, должно быть. нНо именно стяжение духа мирна внутри себя, оно высвечивает эти глаза, они светятся Божественным светом. Насчет людей, возвращаясь… Знаешь, я тебе могу сказать, что такое по-настоящему мое воцерковление произошло в 1996 году, хотя я был православным христианином, несколько лет после крушения Советского Союза я ходил в храм, ставил свечки, на воскресную службу ходил, ну, все так это было, ни шатко ни валко. Но в 96-м году произошла одна встреча, тоже с великим старцем – с отцом Наумом в Лавре, она произошла чудным образом: к нему было тяжело попасть, то есть очень много людей приезжало к нему, и люди иногда несколько дней приезжали, чтобы попасть, и не могли попасть, а нам с супругой, вот мы стояли просто, православные, но такие теплохладненькие приехали, вот нам сказали, что там есть, ну старец какой-то есть…

Надо зайти.

…надо зайти, да, отметиться, может, чего-нибудь хорошее скажет. Мы написали исповедь, все, приготовились, как нам сказали, и стоим, ждем. Он поисповедовал, попринимал и ушел, и в том месте, где он принимал, он бабушку посадил и сказал: «Сидите здесь и ждите, я скоро приду». И мы встали там в одном месте, где вообще народу никого не было, а там человек сто, наверное, стояло, ждало его, а мы там встали с супругой, стоим, и я, знаешь, улыбаясь так, хочу слово сказать — поковыривая в носу, простите…

Что-то без особого такого, да.

…да, чтобы было понятно, в каком состоянии я находился, говорю: «А представляешь, сейчас отец Наум выйдет сюда вот, сядет здесь и будет нас с тобой исповедовать». И вдруг прямо как дуновение ветра — он появляется перед нами с женой, на меня вот так пальцем: «Ты откуда?» Меня как будто просто, сзади забор был, меня как будто вжали в забор, я так… говорю: «Батюшка, из Москвы!» Говорит: «Давай!» И дальше была исповедь, которую я запомнил на всю жизнь, которая отложилась в моей жизни, почему я говорю, кто бы… вот я три-четыре дня, наверное, после этого летал, как по-настоящему человек, который стяжал духа мирна, только не я сам стяжал, а вот, видимо, мои авгиевы конюшни были так прочищены отцом Наумом, что я был счастливым человеком, и я уверен, что глаза именно мои и моей супруги в тот момент светились вот этим самым светом. Конечно, потом… не хотелось ни телевизор смотреть, ни матом ругаться, ничего не хотелось, не хотелось даже встречаться с теми людьми, которых я понимал — жизнь разная сводит, опять же 90-е годы, разный круг общения, я учился в Гнесинском училище, шоу-бизнес, опять же и все остальное — и вот этот свет, это ощущение причастности тебя к небу. Ну и потом, конечно, отец Наум направил нас к отцу Петру Афанасьеву, он тогда был отец Александр Афанасьев, это настоятель, наместник Заиконоспасского монастыря, Царство ему Небесное. Вот он нас с супругой двадцать лет вел по жизни, это было счастье, глаза его тоже светились, иногда светились так, по-отечески серьезно, да-да-да. Но если б мы не видели тот свет, про который я говорил: стяжать дух мирен, то не было бы вообще всего. Я счастливый человек. Вот все говорят: что такое счастье? Я готов им делиться, этим счастьем, я готов рассказывать про то, что такое счастье всему миру.

Ну расскажи, что такое счастье?

Счастье? Ну, это у меня целая жизненная философия, причем меня на нее натолкнул, как ни странно, голливудский фильм, да. Есть такой актер…

Это был православный голливудский фильм?

Нет, не православный, есть такой фильм, причем тяжелый очень фильм, такой серьезный фильм, он «Оскар» получил, этот фильм, и актер, главную роль который сыграл, тоже «Оскара» получил — Кевин Спейси, и он там играет это как раз «Жизнь Дэвида Гейла», ты, наверное, смотрел, да?

Смотрел, но сейчас честно скажу, что так…

Ну, там про профессора, где они с женщиной боролись за отмену смертной казни, и они сымитировали смертную казнь, потому что она была больна раком, чтобы потом на основе этого доказать, что человека незаслуженно осудили на смертную казнь, а он ее не совершал — это сюжет. Но там внутри фильма прозвучала очень правильная фраза, он, профессор университета, обращается к своим студентам и говорит, я не помню прямо вот дословно, но примерно, очень близко к тексту, он говорит: «Вы должны ставить перед собой цель в жизни, которую вы сможете достичь максимально в дальней перспективе, потому что если вы будете ставить цель перед собой в жизни, которая будет недалеко от вас, то, когда вы ее достигнете, не каждый из вас справится с тем опустошением, которое возникает после достижения этой цели». И тут я вдруг: так вот же оно! Ведь православный человек априори счастливый, потому что он ставит перед собой цель в жизни, про которую он не знает, достигнет он ее или нет в этой жизни, понимаешь? То есть он ставит целью спасение души и всю жизнь подчиняет этому. Поэтому для него нахождение с Богом — счастье и в тюрьме, и на войне, и в невзгодах, и в радостях, и так далее, и тому подобное. И поэтому православный человек априори счастливый, потому что у него нет вот этой цели, не делает счастья — я смотрел твою программу с Сергеем Стиллавиным, он правильно говорил, что не делают счастья никакие материальные блага, не делают они, ну хочешь ты мерседес — ну купил мерседес, дачу — дачу, яхту…

А счастья больше не стало, да.

А счастья больше не стало, еще больше у тебя проблем добавилось: тебе нужно на яхту найти экипаж, потом его содержать и все остальное, ты погружаешься в эти, а это ложные цели как раз те самые. Поэтому мое счастье такое, но это большое счастье, маленькое счастье, я всегда говорю, — это, конечно, дети, это семья.

НАДЕЖДА

Ты человек многогранный, разносторонний, но в общем, о твоих спортивных достижениях мне ничего неизвестно, может быть, ты глубоко в душе спортсмен, но…Как так получилось, скажи мне, пожалуйста, что ты создал и возглавил организацию, в которой — я понимаю, что там разные люди, ты всегда это подчеркиваешь, — в которой очень много спортсменов, ты им какую-то надежду дал? Ты как-то, я не знаю, их убедил в чем-то таком неожиданном или что?

Ну нет, здесь как бы секрет очень простой…

Ты быстро бегаешь или сильно бьешь, что?

Нет, начнем с того, что все-таки спортивные достижения у меня есть, я чемпион Нижнего Новгорода по шахматам… (Смеются.)

Хорошо, помнишь, в каком-то советском фильме говорят: «Мужчина покрепче подходите», дедок подходит, ему говорят: «Вы спортсмен? — Чемпион области. — По какому виду? — По шашкам».

Вот-вот. А то, что касается спорта, ну здесь ларчик просто открывался, мы создавали движение «Сорок сороков» с чемпионом России по боксу Владимиром Носовым…

Володя замечательный.

Володя замечательный, да, член Патриаршей комиссии по физической культуре и спорту, и поэтому во многом то, что много спортсменов, — это его заслуга…

А тебе тяжело с ними было?

Нет, но доказывать свою состоятельность, конечно, приходилось, и с Володей мы часто на эту тему разговаривали, говорили. Вообще, то, что произошло, допустим, если немножко отвлечемся, с движением «Сорок сороков», — для меня самого скорее какая-то неожиданная история, написанная точно не нами с ним, то есть мы ее писали, конечно, участвовали, но то, что без денег, без каких-то там ресурсов, без всего создать большую общественную организацию, которая имеет свои филиалы во многих городах, даже странах, и люди идут, и люди верят, это…

А про какую надежду для тебя «Сорок сороков»?

А надежда — это про то, что мы — тысячелетняя русская православная цивилизация, мы были ей, мы ей являемся, и мы, если хотим сохраниться и как народ, и как государство, мы ей должны быть в будущем. И даже то столетие без Бога, которое мы прожили с 1917 года, мы все равно оставались русской православной цивилизацией, и мы состоялись как «проект СССР» только потому, что мы были русской православной цивилизацией, и очень жалко тех людей, которые этого до конца недопонимают…

Но это была карикатурная такая история, но все равно она отталкивалась от всех тех же смыслов, даже их отрицая, она их в этом смысле утверждала.

Это на поверхности, а глубинно-то та же самая история, я всем говорю: ведь Советский Союз развалился ровным счетом тогда, когда из политбюро ушли последние старички, воспитанные в православных семьях, вот они ушли, воспитанные на евангельских заповедях, и появилось там…

Ну, теория интересная, над ней стоит поразмышлять. У меня, знаешь, поскольку мы про надежду говорим, я хотел…

Я хотел продолжить…

Да-да, извини.

…И как раз «Сорок сороков» вот про эту надежду, про то, что мы должны… Для нас в этом году было действительно радостно, что в Конституции появилось и слово «1000-летие России», и слово «Бог», потому что… «государствообразующий русский народ»…

Хотя ты при этом подчеркиваешь, что «Сорок сороков» не православная организация, в том смысле, что она не отражает, не является официальной структурой Церкви, вот это ты имеешь?..

Мы везде и говорим: общественная организация. Я более того скажу, у нас достаточно много разных акций, общений, и многие мусульмане говорят: «Ребят, нас вот в вашей истории вообще ничего не напрягает, мы готовы с вами многие вещи…»

А то, что вы многонациональная организация это я знаю, а не православные у вас есть?

Конечно.

Есть, да?

Конечно. Они, может быть, не являются, так скажем, единомышленниками в каких-то таких основополагающих вещах, но мы вместе делаем много вещей.

Давай про молодежь поговорим, потому что мы с тобой часто это обсуждаем, и это всегда очень интересный и важный для меня разговор, я хотел бы вот в эфире об этом поговорить. Собственно, сейчас вопрос один: как достучаться? Хотя это тоже, наверное, неправильная фраза, потому что мы как бы ставим себя вроде бы сверху, и вот там надо до кого-то достучаться — до несмышленых. Но при этом мы с тобой когда последний раз обсуждали тему, помнишь, вот недавно?

Да, да.

И если я тебя правильно понял, ты сказал, что ты не считаешь, что нам в общении с молодежью нужно переходить на их язык, и, как сейчас говорят: «надо уметь говорить на их языке», ты с этим не согласен?

Абсолютно не согласен.

А вот расскажи, пожалуйста, про это, и как надо говорить?

Да, я сейчас объясню, почему. Потому что те ценностные, так скажем, реперные точки, которые нам навязывали на протяжении XX века и уже в начале 21-го, они вообще не соответствуют ни русскому психотипу, ни нашей истории, ни нашему пониманию вообще мироздания вокруг, поэтому опускаться до уровня… Человека нужно всегда поднимать, его не надо опускать…

А практически как это сделать?

Практически очень просто. Мы всегда были мессианским народом, мы всегда считали, что мы должны спасать мир, мы должны его спасти от зла, поэтому, казалось бы…

Но это тоже одна из интерпретаций.

Ну хорошо, моя, ты же спрашиваешь меня?

Да, безусловно.

Я отвечаю тебе свою, я потом тебе могу вопросом на вопрос сказать: а какая твоя? Но я отвечу пока за себя. Так вот, даже парадокс, многие задаются вопросом: как так, что православные христиане, которые были гонимы, которых убивали, гноили в ГУЛАГе, поднялись и защищали свою отчизну от Гитлера, да?

Нет, Борисыч, смотри, вопросов нет, давай все-таки к теме, молодежь: как с ними говорить — их язык уже другой. Недавно одна моя студентка бывшая, она давно уже закончила, вот она какой-то анализ «ВКонтакте» написала: «вот советские мультики чему нас учили, а вот голливудские…» Но это поколение нынешних студентов, они выросли уже на этих голливудских мультиках, у них другой язык. Ты считаешь принципиально, что мы не должны на этом языке с ними разговаривать…

Конечно нет.

А как сделать, чтобы они нас услышали, вот как это практически сделать?

Если бы сейчас здесь сидел отец Дмитрий Смирнов на моем месте, Царствие ему Небесное, он бы сказал: «Дайте мне три часа в прайм-тайм, и вы не узнаете страну». Но, перефразируя его, я могу сказать: конечно, ни Андрей Кормухин, ни Владимир Легойда эту ситуацию решить не может, эта ситуация и этот вопрос государственного уровня…

Гипотетически я могу тебе дать три часа, условно говоря, давай поиграем в игру: «если бы директором был я». Вот ты там возглавляешь какую-нибудь Росмолодежь, неважно, у тебя есть ресурсы и задача изменить ситуацию с молодежной политикой, после недавних событий у нас все стали кричать, что: «Ой, это провал молодежной политики!» Ну, у меня есть к этому свое отношение, я считаю, что нельзя все сводить к этой теме. Ну вот, допустим, надо поменять, вот твои первые три действия. Я что имею в виду. Вот у меня когда был Савватеев здесь, хорошо тебе известный, он сказал: «Вот сделайте меня министром образования, вот мои первые три приказа» — и назвал. Первые три твоих решения фундаментальных в плане молодежной политики? Два, одно, четыре — неважно, мы в свободной беседе. Первые решения какие бы ты сделал?

Россия — тысячелетняя русская православная цивилизация. Это первое.

Но это не решение — это тезис.

Это тезис, который должен быть основополагающим, потому что мы лишили русский народ его пассионарности на протяжении последних ста лет.

Но ты же уколом не вернешь эту пассионарность, если согласиться…

Нет, отсюда пойдет формирование всего того важного, того ценностного ряда, который мы должны обязательно прописать. Ведь многие… ведь нас загоняют в какую-то мелочь, говорят: «вот русские – это значит национализм». Мне понравилось, кстати, Путин на «Валдае» сказал: «Я тоже националист, но только не пещерный». Мы тоже не националисты пещерные, мы тоже там не «Россия для русских», «Москва для москвичей», это понятно, что это не про русскую православную цивилизацию, русская православная цивилизация — это цивилизация, в которой русский народ государствообразующий, но в котором в братской любви, в братском соседстве выжили и сохранились многие национальности, многие культуры.

Согласен, с молодежью что, что делаем с молодежью?

Но у русского народа появляется хоть понимание, кто он, откуда он.

Я согласен, чего с молодежью делать?

А второе — это… с молодежью, молодежи мы говорим: ребята, вот то, что я сказал в начале, молодой человек, он не вызов всему тому, что старое и не назидательство тому, что меньше, молодежь — это лишь одна из частей вот этого большого огромного тысячелетнего кода в государственном масштабе, и если мы говорим: род, семью — внутри рода и семьи. И это не дело там Греты Тунберг говорить родителям про то, что «вы украли у нас будущее». А тебе ни разу в голову не приходило, что они тебе дали жизнь, как они могут украсть твое будущее, если они дали тебе жизнь, да? И ведь эти все, нас загоняют специально в эту парадигму, что мы должны разговаривать с молодежью на их языке, мы должны опуститься на них — на уровень «ТикТока», на уровень роликов Ютьюба? Ребят…

В этой части я с тобой согласен, а как поднимать? Вот я общался сейчас со своими студентами, в том числе и по последним событиям, и я могу тебе сказать, ты и сам это понимаешь — это тяжелое общение. Скажем, я приводил исторические параллели с событиями столетней давности. Они, как сейчас молодежь говорит: не заходят, не воспринимают они, им кажется, что… они не воспринимают историю, как что-то актуальное: «это из учебников, зачем вы нам…» Вот у меня одна девочка написала: «Что нам эти цитаты? Мы живые люди, зачем нам эти цитаты?»

Так именно поэтому, потому что мы до сих пор фундамента, на который могут стать молодые люди, для них — как старшее поколение, как руководители, министры — не сформулировали и не сформировали их мировоззрение. Мы идем в контексте, прости за грубое слово, мировых трендов, как модно сейчас говорить…

Как ты ругаешься…

Как я ругаюсь, да, прости. Вот, мы почему-то опять пытаемся кого-то догнать и что-то там сделать…

…и перегнать.

Да, и перегнать.

Хорошо, Борисыч…

Нет, подожди, мы должны опять вернуться к человеку, мы должны в молодежи увидеть человека, которого они, к сожалению, сами сейчас пока не видят. Они видят личностный рост, они видят карьериста, они видят человека, который должен получать большую зарплату, они видят отдыхающего…

Причем благодаря связям и успеху, что категории «труд» нет в этом, что это трудом…

Да, но, это счастья-то не дает, о чем мы до этого не говорили, мы же им не говорим о том, что счастье-то, ребят, не в этом, мы их наоборот накачиваем этими самыми тренингами личностного роста, мы говорим: «У тебя должна быть успешная карьера, ты должен воспитать из себя личность». Я как-то, кстати, у Алексея Ильича Осипова хорошую интересную вещь подлушал в одной из его лекций. Он сказал, что если в Российской империи и даже в Советском Союзе из детей воспитывали героев, то теперь мы воспитываем личности, а нужно понять, какая пропасть между героем и личностью. Герой — это как раз тот человек, который по-евангельскому отдаст жизнь за други своя, а личность — это тот, который может пройти по головам, чтобы стать президентом банка или стать чиновником каким-то…

С героями согласен, хотя это тоже сложная тема, все декабристы были воспитаны, как герои и тут есть, над чем подумать. У меня, смотри, уточняющий вопрос, чтобы с молодежью закончить в хорошем смысле этого слова, как сейчас принято говорить.

Это очень глобально…

Да-да, но уточняющий вопрос вот какой: мы понимаем, что они другие, естественно, любое поколение… Меня интересует, что в этом молодом поколении, скажем, 20-летних, может быть, даже младше, какие качества тебе кажутся важными и интересными, может быть, каких не было у нас, а какие тебе не нравятся? Ну вот, может быть, что-то самое главное.

Я отец, можно сказать, уже четырех студентов, я буду говорить не про более младший возраст, а про четырех студентов, такая молодежь, которая…

У тебя, кстати, какой возраст, напомни нам всем, старший и младший?

От семи до двадцати шести.

От семи и до двадцати шести — убедительно. Я не буду тебя просить, знаешь, быстро назвать все имена…

Да-да, это легко.

Хорошо, какие, скажи все-таки, какие качества тебе нравятся, вот которых, может быть, у нас не было?

А я тебе поэтому хочу сказать: я, глядя на них, на своих и видя их глубину, сравниваю иногда, не потому что я хвалю своих детей, безусловно, и я не хочу повесить себе ордена, медали и сказать: вот я такой хороший папа, который воспитал…

Тебе повесили другие, тебя Патриарх наградил в прошлом году в связи со славным юбилеем, так что все хорошо.

Вот, но, разговаривая с молодыми людьми, я вижу пустоту, пустоту — не потому что они плохие, а потому что вот та глубина, вот та самая генетическая, она в каждом из них есть, безусловно, они же потомки, наследники, я тоже вопросы о героях и о личностях, и тему тоже в свое время я поднимал наследников и потомков, там тоже огромная пропасть между понятием «наследник» и «потомок», вот они наследники великих предков, и у них все равно генетический код зашит. Но вот то, что мы вы них закладывали последние тридцать лет, выхолостило это вот… то есть этот разрыв между реальностью, реальностью, они живут в нереальном мире…

А мы в реальном были мире в их возрасте, ты считаешь?

Нет, а мы вообще живем в нереальном мире. Мы знаем о реальном мире, мы знаем, и мы, в отличии от людей неверующих, не христиан, имеем понимание, что у нас есть возможность общения с реальным миром — через молитву, в силу своей греховности мы его не видим. Вот Серафим Саровский своим духовным зрением, своим как раз стяжением духа мирна, он видел реальный мир, а люди неверующие и мы не видим, но мы хоть молимся. Я своей дочке всегда говорю и детям говорю: «Вот, понимаете, если вы молитесь, у вас есть шанс, что вот эта связь с реальным миром, она может для вас… от вас отвести какие-то вещи, которые без этой связи могут вас настигнуть в этой жизни». Вот элементарный пример: вот ты — личность, воспитанная в этой самой теореме личностного роста, в твоей жизни счастье — это высокая зарплата, как тебе кажется, в реальной жизни, это карьерный рост, ты заканчиваешь МГУ, тебе звонят из «Газпрома», говорят: «Вы знаете, мы посмотрели ваше…

Давно ждем.

Да, мы посмотрели ваше резюме, триста тысяч зарплата на испытательный срок, если дальше, то пятьсот тысяч зарплата». О, счастье свалилось на меня, вот я не зря учился, пятерки получал, все, я наконец-то осуществлю свою мечту — с домом, с машиной, с поездками куда-нибудь на Лазурный берег или в Турцию на худой срок, сажусь в папину какую-нибудь «девятку», еду на эту встречу, еду: бац — сбиваю человека насмерть! Куда реальный мир делся в эту минуту? Куда он у тебя делся? У тебя жизнь изменилась, ты забыл про триста тысяч, ты забыл про личностный рост, все, твоя жизнь начинается в другую историю разворачиваться, а почему? А потому что реальный мир совсем другой, он существует в других измерениях…

Есть и более радикальное окончание этой истории: тебя сбивают насмерть.

Или тебя, да, про кирпич известную историю. Я просто почему говорю именно про эту — потому что если бы ты знал, что реальный мир существует, и если бы ты молился, то человек бы прошел на пять минут, может быть, раньше, мы не знаем, мы можем только предполагать. Но то, что, как тебе казалось бы, реальный мир вдруг на твоих же глазах исчез, и ты столкнулся с реальным миром вот в этот миг удара — вот это важная история.

ТЕРПЕНИЕ

Очень простой вопрос: что тебе тяжелее всего терпеть в самом себе?

Ой, Володь, ну тогда мне придется сейчас свою исповедь перечислять…

Нет, не надо…

Три пункта из нее перечислить верхних, да? Я духовные не буду перечислять, я просто скажу, что меня во мне раздражает: ну, безусловно, гордыня, мать всех грехов — раз, лень — два, осуждение других людей, теплохладность, наверное, вот…

У тебя теплохладность?

Да, теплохладность, как бы тебе не казалось. Как, знаете, про Жириновского говорят, что Жириновский на камеру и Жириновский без камеры — это два разных человека. Может быть, и я такой же.

Я никогда, даже в самых смелых своих представлениях не проводил параллель между тобой и Жириновским. Скажи, пожалуйста, тогда вот такой вопрос, мне очень важной кажется мысль, которую впервые так очевидно выразил как раз-таки на нашей программе — для меня — Николай Николаевич Лисовой, Царствие Небесное. Он сказал, что смирение – это, помимо прочего — это знание своей меры, потому что смиренный человек, он понимает, что он только в свою меру может воспринимать, как сказал Николай Николаевич, и боль мира, и радость мира и так далее. Вот как ты думаешь, ты знаешь свою меру?

Ты знаешь, для меня понятие смирения, оно… я опять же повторюсь, не то, что хочу как-то себя выпятить или еще что-нибудь, в силу греховности моей для меня понятие смирения — очень высокая планка, она для меня измеряется скорее понятием прощения. То есть вот насколько я могу простить человека или простить людей, или простить события, которые происходят, в которых опять же виноваты люди. Вот на уровне прощения у меня и вот эта планка смирения, они как-то между собой, прости опять за слово, коррелируют.

Ты не хочешь про знание меры отвечать или ты просто не согласен с такой постановкой вопроса, что смирение — это знание меры своей? Ну понимаешь, о чем я говорю, да? Что иногда человек говорит: «Ой, (у меня есть такие знакомые) как ужасен мир, надо что-то делать, мы ничего не делаем!» Но в логике, о которой я говорю, это люди зачастую просто не смиренные, они понимают, что, сколько бы они ни кричали, мир от этого не изменится. И вот когда ты начинаешь действовать в свою меру ты, опять же прости меня за ругательство, наиболее эффективен становишься, вот я так это воспринимаю.

Понимаешь, в силу своей общественной деятельности, конечно, которую мы ведем, конечно…

Выходит, что приходится выходить…

Я не смиренный человек, безусловно, в этой части. Хотя, поверь, мне бы хотелось тех людей, по отношению к которым, движение «Сорок сороков» или я лично высказываем какие-то часто нелицеприятные вещи, мне бы хотелось их обнять реально, посидеть за чайком, пообщаться и попытаться хотя бы до них донести свою позицию и услышать их, не вот то, что мы с ними воюем в информационном пространстве, то, что мы в адрес друг друга выпускаем нелицеприятные эпитеты, но условия таковы: нашей стране объявлена война — идеологическая, ментальная и информационное поле является зоной военных действий, это не я первый об этом сказал.

Понятно, на войне как на войне, да.

Но чисто на человеческом, конечно, мне бы хотелось, это вот как раз та самая мера, то есть возможность с человеком посидеть, поговорить, смириться.

У меня уточняющий вопрос: вот может сложиться впечатление именно по сводкам боевых действий, что ты довольно нетерпим к любой точке зрения, которая от твоей отличается. Во-первых, так это или нет? И во-вторых, где для тебя критерий допустимого в рамках одной большой Церкви, критерий разномыслия, что является разномыслием по слову новозаветному, что «надлежит быть разномыслию между вами, чтобы открылись искусные», а что является уже переходом дозволенного, за дозволенные границы?

Слушай, здесь мы, конечно, закопаемся, потому что я эмоциональный человек, естественно, я грешный человек, естественно…

Я сейчас не про эмоции.

…я иногда перехлестываю.

Нет, я не про эмоции, а когда вот ты понимаешь: вот с этим человеком, я не готов сказать, что наше с ним восприятие Евангелия одинаково, на мой взгляд… Что для тебя является недопустимым, человек не монархист, принципиально не монархист, демократ… вот он православный человек?

Не знаю, как он себя считает, но каждая душа — христианка, мы знаем, поэтому для меня это аксиома…

А что это значит для тебя, что каждая душа — христианка?

Для меня это то, что каждый человек — это творение Божие, каждый человек имеет право на спасение. Поэтому если я своими словами, своими действиями, своими поступками могу что-то сделать, если я, допустим, в человеке вижу то, что мне не нравится, мне кажется, что его действия не соответствуют каким-то евангельским заповедям… Вот здесь важная вещь не закопаться в том, что ты являешься мерилом. Я не богослов, я не знаю Евангелие дословно, не знаю трудов святых отцов, поэтому мне, наверное, здесь было бы просто говорить с человеком на уровне, если он тем более считает себя православным, на уровне Святого Писания, святого Предания. Но я знаю случаи, и тоже они были, когда люди-богословы, причем принадлежащие разным течениям христианства, они переходили в Православие не благодаря тому, а они, мы знаем, протестанты, они подкованы в знании Евангелия, они переходили в Православие не потому, что, допустим, проповедник, который ему говорил какие-то вещи с точки зрения православного проповедника, его убеждал в этом, а потому что в нем был как раз тот самый дух мирен, и глаза светились, и любовь была, и вот они переходили в это. Поэтому и мне бы хотелось бы, наверное, быть таким, и мне бы хотелось демократа, который не монархист, наверное, как-то обнять своей любовью и сказать: «Брат, да ты пойми, это единственное, Богу угодное…»

Но монархистом он должен при этом стать, после того, как ты его обнимешь?

Понимаешь, насильно мил не будешь, это понятно. Важно, Володь, ну я бы очень хотел, чтобы он стал монархистом, потому что я бы очень хотел с любовью и со знаниями, с нужными словами, с Промыслом Божьим, помолившись, донести до него, что другой формы правления богоугодной, кроме как царской, Господь пока не создал, по крайней мере не дал нам проявления этого.

Это вопрос дискуссионный, оставим богословам. Скажи, пожалуйста, мы как-то с тобой говорили и, в общем, не раз, и ты как раз, как я это воспринял, ты сетовал на то, что образ «Сорока сороков», который в медиа складывается, не соответствует реальности. Хотя ты сегодня сам говорил, что идет война и на войне как на войне и так далее. Вот с чем ты не согласен в картине, которой вас рисуют, и какой, по-твоему, должна быть адекватная картина? Потому что вас называют радикалами, экстремистами и прочее, а вы, значит, белые и пушистые, или как? Вот два вопроса, если можно очень четко ответь, пожалуйста, с чем ты не согласен принципиально — вот мы не такие? И если можно, опять же, по возможности кратко, какие тогда, если вы не такие.

По отношению к людям мы не радикалы. Мы воины Христовы по отношению к тем антихристианским проявлениям в нашем обществе, которые достаточно агрессивно себя проявляют по отношению к нашим ценностям, по отношению к Русской Православной Церкви, здесь — да, мы стоим, как воины Христовы, на защите этого. Но опять же, повторюсь, мы с удовольствием с теми людьми, которые пытаются навязать нам гей-парады, однополые браки, мы готовы с ними сесть, пообщаться и объяснить нашу позицию, объяснить нашу историю, что эти вещи не надо привносить в нашу, зачем раздор, никто к вам не лезет, ребята, никто не пытается залезть к вам в дом и свечку у вас подержать, ну зачем вы выходите и пытаетесь нам навязать то, что нашему народу на протяжении тысячи лет было несвойственно.

И мы не хотим, чтобы это видели наши дети.

Конечно, безусловно.

А скажи, пожалуйста…

Володь, но мы и белые, и пушистые, понимаешь, нужно ответить на этот вопрос, почему сложился такой образ. Потому что, допустим, наши…

…потому что не все шахматисты, как ты…

Потому что наши гуманитарные акции гораздо более многочисленные, как и Церковь, ведь та же самая параллель, понимаешь?

Я согласен, я был у вас на «Православие и спорт» замечательное, но там не видел камер всех каналов, как на «Торфянке».

Конечно, об этом разговор.

Об этом еще поговорим. Скажи, пожалуйста, у меня личный все-таки вопрос, пока мы еще в теме «Терпение»: а семье приходится терпеть твою активность? У тебя бывает с женой, может быть с детьми, разговоры, что: «Папа, ну, вот мы здесь, а ты…» Бывает такое, ну честно?

Я тебе уже сказал, что мое большое счастье — это то, что я православный христианин, мое малое счастье — что у меня такая прекрасная семья. И поэтому я задумался, что пример, может быть, уникальный. Мне бы хотелось поделиться и действительно, там три часа в прайм-тайм, и я бы рассказал, как стать счастливыми другим семьям. Но у меня нет три часа, а сказать, уложить в две минуты коротко, как ты сказал, не получается. Поэтому могу сказать, что у меня очень терпеливая жена, любящая меня, у меня очень понимающие меня дети. Бывают какие-то, безусловно, их недовольства, потому что где-то я их попрошу помочь по общественной деятельности, а у них какие-то свои планы. Но это взаимное терпение и взаимное понимание, и взаимная любовь, которая у нас в семье есть, и жена меня терпит, где-то я жену терплю, мы грешные люди, и тут вот терпение — с Богом все легко, все преодолеваешь.

ПРОЩЕНИЕ

Вас действительно, я имею в виду «Сорок сороков», часто, не разбираясь, и ваши акции путают с действиями других людей и вам приписывают то, чего вы не делали — срыв каких-то спектаклей, насколько я помню, к вам это отношения не имеет, да?

Нет.

А скажу, пожалуйста, вот для тебя лично где граница, которую нельзя переступать? Что это — нарушение закона, что, где граница, которую, ты считаешь, в вашей деятельности переходить нельзя?

Можно вопросом на вопрос?

Да.

Ну вот как бы ты повел себя… вот часто, нас же, мы активную позицию занимали, при этом мы действовали абсолютно в рамках закона, мы подавали четыре раза прошение на разрешение митинга, шесть раз на массовый пикет — нам не разрешали, по поводу «Матильды». Мы не выходили на незаконные марши и манифестации. Вот как бы ты отнесся, если бы в кинотеатре, ты знал, показывают близкого тебе человека в непотребном виде, как бы ты на это реагировал, да?

Я тебе могу сказать вполне конкретно, как я реагировал, если это вопрос ведущему, я на него обязан ответить, я могу тебе сказать, как я реагировал конкретно на «Матильду». Я общался с Алексеем Ефимовичем Учителем, довольно продолжительная беседа у нас была. Он мне говорил о том, что он не собирался и не хочет никого оскорблять, и у него нет никакого личного негативного отношения к царю, наоборот, если ты в итоге таки смотрел фильм, то он там действительно даже показывает…

Не смотрел и не желаю.

…я, честно говоря, тоже и не досмотрел, но я знаю, что там есть эпизод, который не соответствует точно совершенно, помимо прочих, которые не соответствуют, исторической реальности, но где царь изображен в таком как раз более, потому что он приезжает на место… Но что я могу тебе сказать, что я сказал Алексею Ефимовичу, я ему сказал, что, во-первых, то есть я готов допустить, вообще, меня мама учила людям верить, лучше ошибиться в вере, чем в неверии. Я ему сказал, что я верю вам, что вы сознательно не хотите никого оскорблять, но: а) — вы, безусловно, ваш рассказ не соответствует исторической реальности, это никуда не денешь, а б) — вы вот этих людей, которые протестуют, не убедите, потому что для них — нравится нам это, не нравится, такое у вас отношение, не такое — это для них рассказ о каком-то очень близком родственнике. Вот то, что я пытался ему сказать. Собственно…

Я с тобой абсолютно согласен и, как бы немножко дополняя, понимаешь…

Но при этом, извини, пожалуйста, для меня это вопрос неразрешимый, потому что я, как культуролог, занимаюсь природой искусства, и я понимаю, что мы не можем дойти в точку, когда человек выбежит на сцену и начнет спасать Дездемону, чтобы ее не убили. Мы просто уничтожим искусство, а не поможем человеку.

Слушай, ну, с другой стороны, это как раз та самая проблема, которая… как у нас поговорка есть: «плясать нужно от печки». Вот это как раз от той самой «печки», которая называется тысячелетняя русская православная цивилизация. Если б мы жили в ней, если бы — я имею в виду, мы и живем в ней, но осознанно жили в ней, то мы бы, как режиссеры, культурологи, сценаристы, мы бы понимали…

Что можно, что нельзя?

Даже дело не в этом, даже пусть он хотел этот фильм снять, и он потом пытался эту ошибку исправить, он же приглашал там, я знаю, владыка Иларион смотрел и, по-моему, владыка Тихон смотрел. Но почему, что тебе мешало сначала пригласить людей из Русской Православной Церкви, узнать у них, что они к святому относятся точно также, а иной раз и более благоговейно, чем к папе и маме? Ведь для многих наших соотечественников, которые смотрели на этот скандал, не было понятно, почему православные выходят и так выступают, как за своих родных, понимаешь, а у нас этого нет.

Знаешь, я тебе честно скажу, что для меня, наверное, кому-то это не понравится, для меня во всей этой истории гораздо более грустным является то, что мы, православные люди, не сняли никакого другого фильма в это время, в годы памяти этой, и не показали сами, что мы не нашли вот этих творческих сил, денег, если хотите, для того, чтобы сделать это, а вся наша энергия вышла в эту, на мой взгляд, не самую важную историю. Я хочу…

Но мы должны были прореагировать…

Я сейчас, все равно, я хочу все-таки уточнить, коль скоро ты ответил вопросом на вопрос, давай тогда так я поставлю вопрос: приходилось ли тебе, вам с Володей, как правильно сказать — выгонять, отчислять, удалять кого-то из вашего движения и за что, если да.

Да, приходилось расставаться с людьми, когда они… У нас много людей…

Нет-нет, я понимаю.

И приходилось расставаться с людьми, которые, по нашему мнению — субъективная точка зрения, безусловно, но у нас общественная организация, мы ей руководим, мы имеем право, — по нашему мнению, не соответствовали пониманию «воин Христов», пониманию участника движения «Сорок сороков»…

А что они делали, что не соответствует? Просто это очень важно, то есть у меня не было сомнений, что приходилось. Тоже мне приходилось увольнять людей из журнала «Фома», например, но я понимаю критерии. Вот какие критерии, что они делают?

Разные вещи были, некоторые люди проявляли себя, допустим… ведь часто «Сорок сороков» находилось в жестком информационном таком прессинге, ты это знаешь.

Да.

И не всем людям, которые находились внутри движения «Сорок сороков», было приятно слышать те эпитеты, про которые ты говорил, что мы там радикалы, нам там приписывали в ту же самую ситуацию с «Матильдой», что якобы это мы там чего-то поджигали, хотя мы к этому вообще никогда и всегда это позиционируем, что мы только за законные действия. И некоторые люди в разговорах с кем-то, а до нас эту историю доводили, говорили: «Я не из “Сорок сороков”», хотя являлись при этом «Сорок сороков», нам приходилось с этим людьми говорить и говорить: предавший раз предаст второй, поэтому извини, пожалуйста, хочешь…

Почему не спросили их, как Спаситель апостола Петра: любишь ли ты меня? Может быть, простили и оставили бы, нет? Почему расставались-то?

Ну потому что у нас жесткая история, то есть мы находимся зачастую на передовой, и нужно всегда знать, что у тебя за спиной человек, который един с тобой в духе, и когда ты знаешь, что он тебя может предать, это…

Понимаю. Скажи, пожалуйста, а тогда такой вопрос: были ли какие-то действия, какие-то, как сейчас принято говорить, акции, неважно, события и ваши действия в этих событиях, о которых ты сожалеешь, и ты бы сейчас так не поступил — вот за эти семь-восемь лет?

Ну, наверное, были, я вот сейчас, в глобальном так масштабе вряд ли я могу сказать, потому что в ретроспективе когда смотришь, конечно, когда, допустим, съемку какую-то смотришь с каких-то событий, сказал бы: я вот это бы не сказал, я вот так бы не поступил, я бы вот это не сделал…

Ну то есть что-то на эмоциях, да?

Ну конечно, ходить в эмоциях очень сложно, это, знаешь, как режиссер, который снимает фильм, когда уже снял, смонтировал, говорит: «вот я бы вот здесь бы перемонтировал», но уже продюсер говорит: «все, надо выпускать» и все остальное, так и здесь.

Это разные вещи немножко.

Разные вещи, согласен, может быть, не совсем… Конечно, конечно, как православный христианин, это вообще дефицит. Поверь и пусть зрители поверят, ведь мне, сыну заслуженного деятеля культуры, брату заслуженной артистки России, который вырос в интеллигентной семье, в музейной среде, мне не совсем приятны иногда те самые эпитеты, про которые… но я пошел на это сознательно, потому что понимал, что где-то мы должны этот уровень, мы не должны быть до конца… по сути, создав эту страну, наши предки православные страну нашу создали, и вот здесь, понимаешь, конечно, я понимаю, что где-то иногда перехлестывает, где-то, может быть, мы этот градус слишком поднимаем, но в эмоциональной истории не всегда это удается контролировать.

Окей. Очень важный еще вопрос в теме «Прощение»: вам приходилось ведь не только в информационном противостоянии участвовать, вы стояли на «Торфянке», вы ездили в Екатеринбург в этой сложнейшей ситуации. Вот, возвращаясь к твоим словам о том, что ты готов с людьми садиться, и с гораздо более радикально отличающимися от нас по взглядам за чашкой чая выяснять какие-то вещи и объяснять им. Скажи мне, пожалуйста, честно, ты же видел этих людей на «Торфянке» вот глаза в глаза, в Екатеринбурге — этот диалог возможен?

Сто процентов, сто процентов.

Почему не получается?

А потому что бьем по хвостам, потому что многие вещи, которые можно было бы решить до этого, мы не решаем, а думаем, что мы можем уже в каком-то реактивном ключе, в тактическом ключе эти вопросы разрешить — не получается. Хотя у «Сорок сороков» то как раз получалось. Я тебе могу сказать про «Торфянку», ведь кто посмотрит, всем советую посмотреть эти кадры с «Торфянки», вышел практически весь район на первые акции, когда их зарядили, что якобы захватят весь парк, оккупируют все, закроют, людей…

Все закроют, построят заборы…

Да, как обычно, вот как раз к разговору об информационной войне.

Ну врут, в общем.

Врут, откровенно врут, расклеивают листовки, участок в 20 соток — это ноль целых какая-то десятая от всей территории парка, а они говорят, что это только их начало, а так у них планы и все. И естественно, вот все говорят: а почему их тогда так много? Так вот, я иду с работы, я простой служащий с пятидневной рабочей неделей возвращаюсь домой, меня встречают с такими глазами: «У нас хотят отобрать парк! У нас захватывают парк! Так, срочно туда!» Так я там всегда гулял с детьми, конечно!.. Такое количество людей вышло и встретило нас там, с которыми, ведь нас провоцировали…

Белые и пушистые…

Ведь нас провоцировали, в нас и плевались, и водой поливали, и палками бросали, и камеры… Ты же помнишь, там информационно, вот как раз то, что было недавно с митингом в Москве, вот та же самая информационная история поддерживала вот этот протест на «Торфянке» …

Все-таки к диалогу…

Да, им нужен было один кадр, как движение «Сорок сороков» кого-то бьет. Ребята все стояли и выдержали эту всю историю, и 80 процентов… я не говорю, всегда в этой истории есть антихристиане, которые ненавидят, есть там язычники, есть разные люди, есть ангажированные политическими партиями. 80 процентов нам именно разговорами, именно нашим поведением удалось убедить, они ушли, ушли и именно поэтому…

Ушли — в смысле они поняли, что это неправда, что речь не идет о захвате парка?

Конечно.

То есть они согласились, поняли?..

Конечно. Нас же преподавали, что мы вурдалаки, а они разговаривали…

А вы белые и пушистые.

Мы не белые и пушистые, но мы вот такие же парни, как они со двора, такие же Васи, Пети, мы с ними говорим на их же языке, объясняем: «ребят, вот документы, вот 20 соток, никакой не парк», понимаешь. И то же самое в Екатеринбурге было, ведь мы когда туда приехали, и наши ребята там уже были, и они общались. И когда я туда приехал, мы стали общаться с горожанами, с екатеринбуржцами, и ведь тоже, ведь как спозиционировали — к разговору об информационной вот этой войне, — как спозиционировали конфликт: за сквер и за храм, а это же неправильно, и мы стали им объяснять: «Ребят, ведь храм у вас не отнимет сквер!» — «Как, нам сказали, что сейчас храм и все!» То же самое, как на «Торфянке» было, вот стояли люди обыкновенные, добрые, светлые люди…

Там много было вранья, там ведь под строительство храма должны были набережную всю перестроить и город всего этого лишился.

Там миллиард должны были вложить в благоустройство, и я им как раз об этом говорил, вот я стою один и их человек сорок передо мной, и они вот эти все претензии мне говорят. Мы на «Торфянке» уже закаленные, поэтому я им объяснял, говорят: «Вот, там захватят, вы поймите, мы не потому, что мы против церкви, а потому что мы привыкли здесь танцевать, вот здесь у нас на роллерах катаются, вот здесь…» Я говорю: «Ребят, вы поймите, у вас это никто не отнимет, у вас, наоборот, вот здесь сделают роллердром, здесь так же, как танцевали, будете танцевать. У вас просто в этот парк, который так же останется сквером, просто впишется большой архитектурный памятник, которым вы сами будете гордиться потом». Ведь мне на самом деле не столько жалко, допустим, храм в сквере, как храм на воде, который был точно под таким же, это же была же жемчужина, туда бы ездили со всего мира…

ЛЮБОВЬ

Скажи мне, пожалуйста, как ты относишься к мысли о том, что главный плод семьи, цель семьи — это дети?

Я отношусь, как Господь относился к этому: плодитесь и размножайтесь, и населяйте землю и владейте ею.

А как тогда ты относишься к бездетным семьям, но не когда это вот этот дурацкий чайлд-фри, а просто не получается, тогда что, эта семья — это не семья, что ли, тогда?

Это семья, Адам с Евой были сначала без детей, это семья, безусловно. Но у этой семьи есть возможность взять ребенка из детского дома, который лишен семьи.

Я просто, знаешь, не буду здесь ходить вокруг да около, я что имел в виду: есть немножко другая точка зрения, которая говорит, что все-таки цель семьи — это любовь, а дети — это плод любви, их может быть много, их может быть девять, их может быть пять, их может быть четырнадцать, может быть двое, а может не быть, это можно воспринимать как трагедию, но это все равно семья, если там есть любовь, и дети — это уже плод любви. Вот все-таки какая точка зрения тебе ближе?

Ну, мне ближе точка зрения, что любовь… человек и любовь вне зависимости от того, в семье или нет, то есть вот эта любовь Бога к нам и нас… то есть Бога к человеку и человека к Богу — вот она, первичная любовь. А когда две вот эти любви соединяются в семью, то вот здесь возникает определенный момент, когда ребенок должен вот эту любовь именно семьи — это отдельная любовь, ее нужно выстрадать, ее нужно вымолить, кому-то легче, кому-то тяжело, кому-то совсем не удается, как ты сказал: кто-то не может завести детей, но ведь сколько случаев, почему я говорю, что православный человек счастливый априори, то есть от того, что он не знает, достигнет он того, к чему он идет, — к спасению своей души или нет…

Цель очень… да

Конечно. И в семье это та же самая история происходит. Если они с Богом, они молятся, они ездят по святым местам, они ходят к святыням, они молятся Богу, и в какой-то момент вдруг: о чудо, врачи сказали, что вы бесплодны, и вдруг ты забеременела — это же так многократно было в истории человечества, понимаешь?

Да, это правда.

Ну а вдруг у кого-то не получается. Ну тогда получается, что ты можешь либо взять ребенка…

Тогда надо брать детей, ты считаешь?

Я считаю, что да, все-таки важно после себя продолжить род, важно вот это вот поколение.

Хорошо, скажи, пожалуйста, девять детей, муж — активный общественный деятель, все время занят и так далее. Ты уже об огромном терпении супруги сказал. А как вот найти такую жену, которая все это может понести и быть прекрасной матерью, и терпеть Борисыча и так далее. Это что — это милость Божья, это чудо?

В моем случае это была милость Божья, потому что я не был тогда особо воцерковленным человеком и не молился, конечно, о встрече своей суженой-ряженой, мне судьбой предсказанной. Я верю в то, что мои богобоязненные, боголюбивые предки молились о мне. Но своим детям я, безусловно, конечно, советую молиться…

Вот что здесь важнее: молиться об этом или искать, выбирать, или и то, и другое?

И то, и другое, конечно. Причем, ты знаешь, опять же, может быть, нам повезло, и всем желаю этого: наши дети прислушиваются и ко мне, и к моей супруге, и для них наше слово в том или ином каком-то их выборе важно. То есть здесь происходит такой синтез общий, мне кажется, так и было раньше. Хотя говорят, что стерпится-слюбится, в этом тоже было свое зерно…

Конечно, если не стерпится, то все что угодно…

Да, в этом тоже было свое зерно, потому что родители своим детям не пожелают плохого. А вот, возвращаясь к нашему разговору о молодежи, о чем мы говорили: сейчас молодежь, находясь в нереальном мире, более того, если у нас с тобой тема «Любовь» — любви в компьютере, в социальных сетях, в Интернете нет. Любовь, она как раз происходит, когда люди встречаются между собой. Да, они там могут списаться, да, они там могут договориться, но во многом часто…

Да, видеть глаза, да.

…часто люди молодые люди вот это вот, прости за грубое слово в твоей программе, спаривание воспринимают, как за любовь. Это не любовь. Любовь — это когда ты готов прощать любимому человеку, как Господь нам готов прощать все наши грехи, если мы готовы попросить прощения, если мы готовы осознать, и вот это вот взаимное уважение, взаимное прощение, взаимное терпение — это очень важно. И нам нужно выдирать — ты мне говорил про министерство, про молодежь, — нам нужно их из виртуала выдирать, у нас их забирают туда, у нас их там атомизируют, делают из них вот этих самых личностей…

Даже чтобы их оттуда вытащить, надо нам там тоже быть, потому что, если они у нас там, как мы их вытащим-то?

Это как инструмент, понимаешь, но, к сожалению, нам это сейчас навязывают, как ценность, это не является ценностью, это всего лишь инструмент. Если раньше письма писали, сейчас Интернет позволяет быстрей коммуницировать. И вот я своим детям именно об этом и говорю, что вы должны посмотреть на человека, вы должны с ним что-то сделать, вы должны провести с ним какое-то время, какие-то определенные вещи совместные сделать. Я например, у меня коронка, я тебе это не говорил, но часто говорю о том, что русский мужик в своей жизни должен уметь, важно ему уметь делать две-три вещи таких важных — это собирать грибы и ходить на рыбалку. Почему, казалось бы, как-то банально и просто. Нет, не банально и не просто, потому что человек, который ходит в лес за грибами с девушкой, например, если, допустим, о молодом человеке, или это как маркер определенный, почему — потому что человек, ходящий в лес, мужчина, он, во-первых, любит природу, это автоматически из виртуала, то есть человек не погружен в урбанизированную историю, он добытчик, то есть он думает о том, что нужно семью кормить, ее обеспечить, и он видит красоту Божьего творения, потому что… Я вот своим детям, когда их привожу на болото, допустим, где клюква растет, я им показываю на бутылку пластиковую, которая там валяется, и говорю: вы посмотрите, как вот этот нереальный мир вторгается в то, что тысячелетия существовало до нас, нас не будет, оно тысячелетия будет существовать здесь, и как оно здесь смотрится чудовищно. И вот точно также и наша душа, она бессмертна, мы не должны вот этой грязью ее загружать и перегружать. И вот как раз что моя дочь или мой сын, они должны точно так же, аккуратненько девушку пригласить на рыбалку или в грибы и посмотреть, как она в этой всей истории себя, скажет: «Фу, не хочу, какой лес, да чего я там!..» И знайте, что у вас будет такая жена, соответственно…

Будете питаться консервами. Скажи мне, дорогой друг, понятно, что каждый новый ребенок, если можно так сказать, — это опыт или с количеством детей растет опыт…

Да, я говорю — это космос.

Космос — это да.

Отдельный.

Да, само собой, это еще греки заметили. А вот скажи, пожалуйста, понятно, что опыт накапливается, естественно. Но бывало ли у тебя так или часто ли бывало так, что этот опыт не срабатывал. Вот некая ситуация педагогическая какая-то, неважно, вот ситуация, и ты думаешь: ага, вот со старшими было вот так, хоп — а оно не работает. Вот насколько это все линейно?

Очень индивидуально…

То есть в каком-то смысле не происходит накопление опыта родительского?

Знаешь, я могу им делиться, опыт-то происходит, накопление происходит.

Нет, ты знаешь, о чем я говорю: вот у меня десять исполнилось сыну, дочери, неважно, и вот начинается какая-то история, и она была со старшими, похожая, и ты начинаешь действовать, используя то, что работало с ними, а здесь не работает. Часто так бывает?

Володь, не бывает стандартных ситуаций, я тебе объясню почему. Потому что, опять же, такой маленький ликбез от Андрея Кормухина, как отца девятерых детей, и всем говорю, всем советую. Действительно, не все могут рожать, кто-то бездетный, у кого-то по медицинским разрешают только одного или двух иметь. Но если вы имеете возможность рожать — рожайте как можно больше детей. Почему? Потому что, начиная с третьего ребенка, — с третьего, объясню тоже, почему, — возникает отдельная социальная группа вашей семьи, которая живет зачастую отдельно от вас и это для родителей счастье, потому что у них появляется свободное время, у них появляется возможность влиять на эту социальную группу, не вторгаясь в нее, как бы вот так напрямую, а аккуратными различными…

Вступать в переговоры, да.

Почему трое? Потому что появляется связующее звено между двумя, я как говорю: один эгоист, два — два эгоиста, борющихся за внимание родителей, иногда вступающих в конфликт, а я знаю истории, иногда и годами между собой не разговаривающие. Третий ребенок появляется, как связующее звено, необязательно, каждый из них может быть этим третьим связующим, но в конфликте двух, то есть у них появляется…

Как моя жена говорит: «система самоорганизовывается».

Правильно. И вот к разговору о том, что ты говорил, что через десять лет ситуация повторяется, — не повторяется. Обратите внимание на старших детей: очень часто родители вот старших детей как бы отторгают, потому что… не то что отторгают, для них младшие являются, так скажем, более любимыми, более понятными, более послушными

Да, что характерно

А как характерно, да? Но именно старший несет на себе те самые грехи, которые вы совершили в своей жизни, он является тем самым громоотводом, и если он непослушный, если он сложный, если он не такой, которого бы вам хотелось увидеть, и потом, и как ты правильно сказал, и ошибки вы на нем первые свои родительские тоже совершаете, не он в них виноват — вы виноваты. И вот как раз про любовь, у нас как раз про это: постарайтесь своей любовью разрушить эти все какие-то неказистости, которые вы в нем видите, какие-то непонятности, какие-то греховности — это ваши греховности. Если вы воспитаете старшего или старшую, поверьте, они в этой социальной группе будут вашими первыми помощниками. И я тоже, как хрестоматийный пример, пользуясь, что я у тебя на программе рассказываю. Мы сейчас с женой, я тебе гарантирую, я сейчас ей звоню, говорю: «Оль, ты им ничего не говори, мы с тобой уезжаем на месяц и вообще телефоны все отключи и нас месяц нет, просто записку оставь: «С нами все хорошо, уехали на месяц» — и все, ни где деньги лежат, ни где какие продукты, что купить, все — уехали»…

Пойдут в лес, соберут грибы.

Я не знаю, что произойдет, но мы через месяц приедем, мы уверены, что они будут, ну, может быть, нехорошо, может быть, они: «Ну вы дали, родители, знаете, как мы тяжело…» — но они выживут, они в своей находятся парадигме. А вот эти, которые… ты ради него все делаешь одного, а он потом еще: папа-мама, это гораздо сложнее.

Спасибо тебе, дорогой, это не просто ликбез, это замечательный совет, и я тебе за него очень благодарен, особенно насчет тезиса о воспитании старшего, мне кажется, это очень важный верный и сильный момент.

У нас финал. Я тебе говорил, что они придумываются, ты знаешь, у меня тут что-то было написано, но пока мы беседовали, я вот впервые, кстати сказать, у нас уже 140, что ли, программ, придумал финал по ходу пьесы. Вот такая ситуация. Представь, что у тебя согласована какая-то очень важная акция на определенный день, в которой примет участие «Сорок сороков», это очень важная какая-то история общественная. И на этот же день у одного из детей школьный спектакль, ребенок в главной роли, приходит и говорит: «Пап, ну пожалуйста». Акцию ты перенести не можешь, спектакль тоже не перенесут, ребенок очень просит, чтобы ты пришел. «Согласиться нельзя отказаться» — где ты поставишь точку? С ребенком в данном случае. То есть согласиться — пойти или отказаться и пойти на акцию, где тебя ждут твои соратники, твои друзья.

Ты знаешь, опять же мне легко отвечать на него, потому что я православный христианин и я счастливый человек, и поэтому моя жизнь выстроилась таким образом, что у меня что в семье собор, где два или трое собрались во имя, ту Аз посреди них, что в движении «Сорок сороков» с братьями, сестрами у меня такой же собор…

Ну, точка-то где?

И поэтому в этой истории точка будет поставлена ровным счетом та, которая ни одного, ни другого не сделает несчастным в ней. Либо одни скажут: «Андрей, езжай, конечно. — Ребят, у меня у сына спектакль важный. — Конечно, мы тебя заменим, езжай на спектакль». Или семья скажет: «Пап, у тебя важное мероприятия, езжай, родной, мы без тебя справимся и все».

А я тебе более жесткую ставлю ситуацию, это замечательный ответ, но мы не рассматриваем вариант, при котором ребенок тебе говорит: «Папа, иди на свое мероприятие». Ребенок просит, чтобы ты пришел.

Ребенок.

Да.

Ребенок.

То есть «Согласиться. Нельзя отказаться»?

Конечно, да, нельзя отказаться, потому что Господь в первую очередь с меня спросит за мою семью, за моих детей.

Спасибо, дорогой, спасибо.

Спасибо.

Это был Андрей Кормухин. А мы продолжим писать парсуны наших современников ровно через неделю.

Фотографии Владимира Ештокина

И потому отзывать жалобы в СК и Минобороны активисты не намерены.

Координатор движения Андрей Кормухин сказал изданию «Подъём», что Алаудинов попросил прощения из-за возраста схиигумена, поэтому надо извиниться по-другому.

«Он извинился не перед священным саном для православных христиан, он извинился потому, что его знакомые сказали, чтобы он извинился как кавказец перед более старшим человеком. Это не то, чего требует православная общественность. Он оскорбил священника РПЦ, который носит священный сан.

Мы уважаем Апти Ароновича, но нужно всё-таки извиниться перед православной общественностью, как бы тяжело ему это ни было. Если он извинится перед священником, мы готовы отозвать свои заявления».

Схиигумен Гавриил из Валаамского монастыря оказался в центре скандала после слов об угрозе «армии мусульман, способных вырезать москвичей по первому приказу муллы».

Муфтий Нафигулла Аширов назвал эти слова «провокационными» и призвал патриарха Кирилла осудить священника. В РПЦ на эту историю никак не отреагировали, но схиигумена сняли с должности начальника Сочинского подворья. В пресс-службе обители заявили, что это «внутренние дела монастыря», следовательно, никаких комментариев на этот счёт не будет.

Зато со своими комментариями в паблик вышел командир «Ахмата» Апти Алаудинов. Он назвал монаха «дебилом, натянувшим рясу» и «представителем войска антихриста».

После этого движение «Сорок сороков» призвало своих сторонников жаловаться в СК и Минобороны, чтобы генерала привлекли к уголовной ответственности за «оскорбление чувств верующих» и уволили с должности заместителя начальника Главного военно-политического управления Вооружённых сил.

Алаудинов записал видео с извинениями, но подчеркнул, что это «из-за возраста» схиигумена, и сказал: «Если кто-то оскорбляет мою религию, я не собираюсь кому-то в угоду сидеть молчать».

Подписывайтесь на «Подъём»!

Где-то с полгода назад знакомый сообщил мне, что при одном храме в Нижнем Новгороде открылся «бойцовский клуб». Туда завлекают молодых людей – и, помимо ликбезов по «слову божьему», тренируют в спортзале, а специально приглашённые инструктора дают им навыки рукопашного боя.

«Сорок сороков» — типичная неофашистская организация, прикрывающая свастику иконами и хоругвями. А иногда – и не прикрывающая. Сюда стекаются бывшие и нынешние футбольные фанаты, ультраправые скинхеды и прочая подобная публика.

Впрочем, подобные «боевые монашеские ордена» уже созданы по всей стране. К примеру, в столице действует весьма любопытная организация «Сорок сороков». Создана она была около двух лет назад при активной поддержке патриарха Кирилла. И за это время вполне оправдала своё название – по некоторым данным, в боевых дружинах по всей стране состоит около 10 тысяч человек. Этакая армия опричников господина Гундяева, готовых за «дело Христово» раскроить кому-нибудь череп.

«Сорок сороков» — типичная неофашистская организация, прикрывающая свастику иконами и хоругвями. А иногда – и не прикрывающая. Сюда стекаются бывшие и нынешние футбольные фанаты, ультраправые скинхеды и прочая подобная публика. Помимо главы СС Андрея Кормухина – персонажа тёмного – в верховном руководстве движения состоят также откровенные фашисты в лице Василия «Киллера» Степанова и Александра Михайловича. Первый засветился ещё с десяток лет назад, когда он с 25 бритоголовыми захватил офис,где собирались АКМ и НБП, искалечив 7 человек. Второй в соцсетях активно призывает всех православных молиться на свастику как на истинно славянский символ.

В мире активистов СС очень много врагов. Кругом геи, атеисты, евреи, противники строительства церквей на месте парков и детских площадок и просто возмущённые тем, что Русская православная церковь совершает рейдерские захваты земель, помещений школ, дворцов культуры и т.д. Разумеется, все перечисленные категории – истинные враги русской нации, слуги Сатаны, которые будут гореть в геенне огненной. Их попадание в ад, с точки зрения активистов и идеологов СС, необходимо всенепременнейше ускорить. Боксёр Владимир Носов или, к примеру, упомянутый выше Александр Михайлович, в социальных сетях недвусмысленно дают понять, что будет с «храмофобами». И деятельность СС не ограничивается пропагандой и угрозами – кое-где (к примеру, на «Торфянке» в Москве, где местные жители активно сопротивляются строительству очередной церкви) речь идёт уже об открытых нападениях. Надо заметить, организация Кормухина представляет большую опасность, чем «Божья воля» под руководством Энтео — хотя последние тоже умудряются устраивать свои мини-погромы.

Патриарх Кирилл, разумеется, видит все старания подчинённых боевиков. Посему движение СС удостоилось награды от Его Святейшества, а лидер Андрей Кормухин был лично поздравлен с 45-летием. Мило, не правда ли? Власти и церковь в России так любят кичиться прошлым своего народа, «победившего фашизм»! Но всё это, разумеется, лишь показуха. На деле и те, и другие не прочь использовать ультраправых молодчиков в своих целях. Если у известной группировки БОРН ноги растут из Администрации президента, то у СС – из резиденции патриарха. Разница же между тем и другим — минимальна.

У некоторых читателей может возникнуть вполне логичный вопрос: зачем РПЦ все эти штурмовые отряды, когда власти и так обеспечивают ей полную поддержку? Основных причин, как минимум, две.

Во-первых, группировки, подобные СС действуют быстро, эффективно и при этом позволяют «не пачкать руки» полиции. Поясню на своём примере. В последние несколько лет мне приходилось несколько раз переходить дорогу РПЦ: вместе с группой нижегородских левых активистов я разворачивал довольно заметные по местным меркам социальные кампании, начиная от борьбы против передачи здания школы православной гимназии и заканчивая протестом против переименования одной из центральных улиц города в «Крестовоздвиженскую». «Ревнителям благочестия» приходилось тратить силы на контрпропаганду, вкладывать деньги в видеоролики и т.д. В итоге их усилия всё равно заканчивались весьма сомнительными результатами. Куда проще было бы прислать кучку накачанных ребят на пикет или к моему подъезду, дабы они всё «разрулили по-пацански». Полицаи тоже, конечно, могут кого-то побить не хуже бритоголовых – но общественный резонанс и последствия будут совершенно другими.

Кругом геи, атеисты, евреи, противники строительства церквей на месте парков и детских площадок и просто возмущённые тем, что Русская православная церковь совершает рейдерские захваты земель, помещений школ, дворцов культуры и т.д. Разумеется, все перечисленные категории – истинные враги русской нации, слуги Сатаны, которые будут гореть в геенне огненной.

Есть ли у РПЦ необходимость в такого рода «разборках»? Разумеется. Идеологическая служанка правящего класса, православная церковь давно получила право на активную экспансию. И здесь, естественно, не обходится без инцидентов. Давайте вспомним лишь некоторые события последнего времени, нашедшие своё отражение в изданиях федерального масштаба:

— Патриарх Кирилл не стесняясь приплывает к верующим на личной яхте.

— В ведение РПЦ передают здание Центрального госархива научно-технической документации.

— Глава синодального отдела по взаимоотношениям церкви и общества Всеволод Чаплин недвузначно дал всем понять, что желает теократического государства.

— Петербургская епархия РПЦ потребовала передать ей Исаакиевский собор.

— Барнаульский планетарий передали РПЦ.

— РПЦ внезапно стала организацией, специализирующейся на борьбе с коррупцией и заключила соответствующий договор со счётной палатой.

— С нового учебного года в Москве будет расширена программа изучения «Основ православной культуры»

— В Москве продолжает реализовываться программа по устроению храмов в шаговой доступности.

Подчёркиваю, что это лишь события последнего времени, при этом – наиболее резонансные. Такая агрессивная политика РПЦ вызывает возмущение, а возмущённых надо как-то усмирять. Как говорится, кулаком и добрым словом можно добиться большего, чем просто добрым словом.

Во-вторых, такие организации как «Сорок сороков» помогают канализировать народное возмущение и обернуть его в пользу правящего слоя ( подобный подход в целом характерен для неофашистских группировок). Как говорил один из персонажей «Кавказской пленницы»: «Кто нам мешает – тот нам поможет». Молодёжи из социальных низов, недовольной своей жизнью и желающей куда-то направить свою агрессию, предлагают ложные ориентиры. Вместо того, чтобы бороться против истинных хозяев этого мира – транснациональных корпораций, буржуазии и прислуживающих им чиновников – молодые люди начинают свой «крестовый поход» на «чёрных», евреев, гомосексуалистов, марксистов, социальных активистов и т.д. У СС этот список лишь пополняется «противниками православной веры». Таким образом, правящие круги направляют энергию тех, кто потенциально может восстать против них, в выгодное для себя русло.

Патриарх Кирилл, разумеется, видит все старания подчинённых боевиков. Посему движение СС удостоилось награды от Его Святейшества, а лидер Андрей Кормухин был лично поздравлен с 45-летием.

Религия здесь является, пожалуй, даже более удобным инструментом, чем националистические предрассудки. Она возникла когда-то из желания человека объяснить непонятный ему мир, из страха перед смертью и других невзгод, которые с незапамятных времён сопровождали наших предков. Казалось бы, в последние несколько веков прорыв в науках ударил по позициям религиозных организаций, но тяготы, которые претерпевает человек в обществе, остались. Нищета, неравенство, неуверенность в завтрашнем дне – это и многое другое заставляет народ обращаться к «религиозному обезболивающему», о котором писал ещё Маркс. Бедняки скрашивают таким образом своё жалкое существование, богачи же захаживают в храм в надежде, что добрый боженька не отнимет их состояний, нажитых на эксплуатации наёмных работников. Кстати, во многом из-за массового обнищания населения в 90-е годы на постсоветском пространстве произошёл настоящий всплеск религиозности. И эту веру людей, на которую их толкает сами обстоятельства их существования, издавна использовали различные организации и правящие круги в своих целях. Древние шли в атаку на врага, считая, что так угодно их богам, солдаты Вермахта носили ремни, на пряжках которых красовалась надпись: «Gott mit uns».

Примечательно, что религиозная ненависть проста в разжигании и использовании. Посему ей столь органично дополнили арсенал фобий ультраправых активистов, которые теперь работают на Его Святейшество патриарха Кирилла.

Это, кстати, лишний раз напоминает нам о нескольких вещах. Нам необходимо разработать систему эффективной пропаганды среди населения и, в первую очередь – среди молодёжи, которая запросто может попасть в ряды «крестоносцев». Также не стоит забывать о важности систематических тренировок среди левых активистов. Собственно, второму была посвящена недавняя статья на «Вестнике бури».

Таким образом, мы видим, как и власти, и церковь активно выстраивают вокруг себя буфер из черносотенцев различных мастей. Это может говорить лишь о том, что они в полной мере осознают ту потенциальную опасность, которую представляют обираемые и оболваниваемые ими народные массы.

— Программа «Антонимы». У нас в гостях Андрей Кормухин, лидер движения «Сорок сороков». Здравствуйте, Андрей.

— Добрый вечер.

— Здравствуйте. Это первый наш гость, который не поздоровался со мной за руку. А что вы не здороваетесь за руку?

— Потому что вы принадлежите тому лагерю граждан России, которые объявили традиционалистам войну.

— Каким образом?

— Вы же ведёте её много лет.

— Да? Вы считаете, что я с вами воюю?

— Конечно.

— Да? И вы правда считаете, что я вас позвал в студию воевать, что ли, с вами?

— Догадываюсь об этом.

— Думаете?

— Думаю.

— Напрасно вы так думаете. Мне абсолютно плевать на эту войну. Эту войну вы ведь ведёте с 2013 года, когда своё это движение основали. А как, кстати, основали его? Зачем?

— Понимаете, Антон…

— Да, Андрей.

— Война идёт 2 тыс. лет, война, как пел Цой.

— Да война, как пел Цой, идёт, наверное, и не 2 тыс. лет. Я думаю, что она и раньше началась. Вы же признаёте существование Ветхого Завета, помимо Нового?

— Признаём, но мы признаём его… вернее, мы Новый Завет признаём как продолжение Ветхого, которое отменило Ветхий.

— То есть войнушка не 2 тыс. лет идёт, да?

— Всё-таки для христиан она идёт 2 тыс. лет.

— Думаете, да?

— Безусловно.

— Для Господа, думаю, побольше.

— Конечно.

— Ну да, замечательно. Скажите, пожалуйста, что вас сподвигло ваше движение создать?

— То, о чём мы с вами говорили до этого.

— Ну а о чём мы с вами говорили до этого? Война идёт.

— Потому что не совсем традиционалистов… Те люди, которые создают многодетные крепкие семьи, которые думают о будущем образе России, России будущего, те, которые хотят, чтобы Россия была национальным государством, суверенным государством, они понимали, что в дальнейшем, если мы не будем защищать эти наши самые традиционные духовно-нравственные ценности, то по ним будет нанесён такой когнитивный удар. Вернее, они наносились уже больше 100 лет, то есть начиная с 1917 года шла системная война против как раз тех самых традиционных духовно-нравственных ценностей. Просто менялась идеология, но суть её сводилась именно к этому — уничтожить национальное государство как таковое с его историей тысячелетней, по которой мы приняли недавно поправки в Конституцию.

— Вы же, помимо всего прочего, родной брат певицы Кормухиной, правильно я понимаю?

— Есть такое дело.

— Вы младший брат Ольги Кормухиной?

— Младший.

— Младший брат. Вы 1970 года рождения, если я правильно помню?

— Да.

— Как вас так угораздило вместе впасть во всё это, так сказать, православное чудо?

— Вы знаете, на самом деле это не так сложно. Я, например, по маме родом из тех самых мест, откуда вышли те самые пресловутые кержаки. Есть река Керженец в Нижегородской области.

— А у вас разные мамы с Ольгой?

— Нет. Одинаковые.

— Вы «я по маме» говорите.

— Я по маме, потому что у нас с вами программа. Ну, естественно, с Ольгой. Да, безусловно, как раз где подвизался протопоп Аввакум. Поэтому корни и по папе у нас тоже сильные, православные только корни, не старообрядческие, поэтому…

— Ну вот как так случилось? Вы же не сразу, не с рождения, — и Ольга тоже не с рождения — стали вдруг православными такими активистами?

— Конечно.

— Ольга пела свои эти прекрасные песни, почти металлисткой была и вдруг раз — и ушла со сцены. Сейчас вернулась уже в каком-то таком новом образе. Вот что послужило этому причиной? Одновременно это с вами случилось или…

— Мне кажется, что со многими людьми, которые были рождены в СССР и потеряли вот ту самую основу, которая нам казалась незыблемой, они многие пришли к Богу в 1990-х годах, в начале 1990-х. Хотя я могу сказать про себя, я о Боге задумывался и раньше. Мы с детства ездили как раз на родину мамы, где не останавливали, пекли куличи на Пасху, красили яйца.

— И при советской власти?

— Да-да-да. При советской власти, то есть эта традиция сохранялась, и мы очень её любили. Поэтому что Бог есть, мы знали с детства. Но это нам не мешало верить в светлое будущее коммунизма, быть пионерами, комсомольцами, поэтому все через это прошли.

— Ну а как случилось-то, что вы взяли и решили стать таким православным активистом? Вы вообще кто по профессии?

— У меня несколько профессий.

— Какие у вас профессии?

— Вообще после школы я поступил в университет имени Лобачевского нижегородский на факультет вычислительной математики и кибернетики.

— То есть у вас ВМК прямо.

— Прямо ВМК. Проучился курс, ушёл в советскую армию, 1988—1990-й. Прослужил в советской армии два года. Вернулся оттуда — я уже всё-таки поехал, мечтал петь. Я хотел и до армии, но просто не брали в Гнесинское училище.

— То есть вы тоже певец?

— Да. Я тоже закончил Гнесинское училище.

— Вы же композитор ещё, ко всему прочему.

— Я писал для Ольги, писал для других исполнителей. Более того, я думаю, что я, наверное, по этой…

— Для каких? Кстати, для каких исполнителей, кроме сестры, вы писали?

— Вы знаете, у нас с Костей Арсеньевым, Константином Арсеньевым, известным поэтом, было два проекта. Мы их делали, тогда ещё была студия «Союз», 1998 год. Если бы не случился дефолт, может быть, я бы и занимался музыкой.

— Господи. Сколько бы Россия выиграла-то, а.

— Не говорите.

— Вот Ельцин проклятый!

— В 1998 году родился мой второй сын, случился дефолт, я вынужден был заниматься бизнесом. А тогда шоу-бизнес рухнул, все мы помним. И вот так меня увело от музыкальной стези.

— А к православию-то как привело?

— Православие было, конечно, гораздо раньше. В храм я ходил с начала 1990-х. Но вот так вот сильно воцерковляться стал году в 1996-м.

— Ну вот я имею в виду ваше движение, то есть что вас сподвигло взять и создать это движение? Давайте вот без этой всей ерунды.

— Без этой ерунды никуда не уйти. Мы должны это понимать. Это глубинная история.

— Мы ещё поговорим сейчас об этом. То есть я даже…

— Это не ерунда.

— Слушайте, я с вами не собираюсь спорить. Здесь не дебаты. Я как раз просто пытаюсь понять, и зрители пытаются понять, что последовательно произошло. Все же по-своему воцерковляются, да? Кто-то ходит в церковь нормально, спокойно всю свою жизнь, никому не мешает. А кто-то вот начинает с грузовиками в кинотеатрах, где показывают фильм «Матильда».

— К движению «Сорок сороков» это вообще никакого отношения не имеет.

— Ну это я же не вас обвиняю. Просто говорю, что у всех какие-то свои пути воцерковления.

— Да, конечно, безусловно.

— Кто-то спокойно там сидит затворником, а кто-то вот, как вы, в браслетах в программе Владимира Рудольфовича Соловьёва, который защищает традиционные ценности. Что вот вас заставило стать таким рупором этой самой войны с проклятыми педерастами, гомосеками, как я?

— Дело в том, что не только педерасты. Эта ситуация была…

— Ну слава богу, хотя бы не только педерасты во всем виноваты.

— Конечно, да, не только, хотя ЛГБТ действительно является торпедой против тысячелетней русской православной цивилизации, конечно. Причём эта торпеда не только против России, это вообще торпеда против национальных государств по миру. И мы все видим… просто на разных исторических периодах разную использовали идеологию. Если в конце XIX — начале XX века использовали бедный пролетариат, который оторвался от своих земель, ушёл в город, где он был дезориентирован, это его использовали «Пролетарии всех стран объединяйтесь» до основания затем.

— А сейчас гомосеки?

— А сейчас пролетариат исчез, сейчас пролетариата как такового нет. Теперь — да. Теперь ЛГБТ-идеология. Не только ЛГБТ, BLM сейчас тоже активно используется.

— А BLM — это что такое?

— Black Lives Matter.

— А, то есть ещё и негры виноваты?

— Нет. При чём здесь негры? Это идеология. Дело не в неграх. Дело в том, что, допустим, мы все видели выборы в Соединённых Штатах Америки, где BLM использовалось против Трампа. Очень много негров голосовали за Трампа, поэтому…

— Андрей, давайте подождите. Это сейчас самое интересное расскажете, а потом придётся возвращаться. Всё-таки как вы пришли к вот этому всему пониманию-то?

— Ну я как раз вам и рассказываю.

— Нет. Вы сейчас мне рассказываете идеологию. А я пытаюсь у вас понять, как вы к этой идеологии пришли. Что вас сподвигло?

— Если вы вспомните 2012 год… Случилось то, что была перейдена красная линия.

— Какая?

— Мы помним Pussy Riot, мы помним нападки на Святейшего Патриарха системные.

— То есть для вас реально несчастные девчонки стали какой-то красной линией, что ли?

— Не девчонки, я-то как раз девчонок не рассматриваю. И вас-то в принципе я не рассматриваю как какое-то страшное оружие когнитивное. Дело в том, что люди, которые стоят за этой идеологией…

— Любите вы слово «когнитивное».

— Да, конечно. Это именно так сейчас идёт.

— Я просто не очень понимаю, что такое «когнитивное».

— Потому что русских не победить в прямой войне. Это очень сложно сделать. Многие пробовали, но ни у кого не получалось. Русских можно победить только изнутри, изменив их код, изменив их традиции.

— Я только не очень понимаю, почему ни у кого не получалось.

— А у кого получалось?

— Да у всех получалось. Смотрите, у татар получалось, у японцев даже в 1904 году получалось.

— Пытались, но в итоге не получилось.

— Слушайте, 250 лет получалось. Вы как бы 250 лет под игом проживите сначала.

— Тем не менее. Кстати, с татарами мы жили достаточно хорошо.

— Вот. То есть татары вас устраивают. Ну и слава богу. И под ЛГБТ проживёте.

— И сейчас с ними живём. Нет, под ЛГБТ не проживём, потому что…

— Нет? Будете мучиться.

— Конечно, да.

— Ну хорошо. Значит, в 2012 году. Что вы делали в 2012 году, как православный человек воцерковленный?

— В 2012 году у меня уже было восемь детей. Я понимал…

— Ну хорошо. То есть вы были многодетным отцом.

— Я был многодетным отцом, и я уже отдавал себе отчёт, что в России будущего для моих детей нужно бороться за то, чтобы они были нормальными людьми.

— Занимались-то вы чем? Зарабатывали на жизнь?

— Занимался бизнесом.

— Да?

— Да.

— Каким?

— Разным.

— Например?

— Например, благоустройством в Москве занимался. Занимался логистикой, логистическими…

— То есть пилили государственные контракты?

— «Пилить», конечно, — это такое строгое слово. Не пилил, а зарабатывал своим потом и кровью.

— Непосильным трудом.

— Как раз начал это делать в 1998 году, когда вынужден был бросить шоу-бизнес и заняться как раз зарабатыванием денег, чтобы прокормить своих детей.

— Понятно. Вы в каком приходе-то числитесь?

— Вообще, я 20 лет был прихожанином Заиконоспасского монастыря. Это рядом…

— То есть экономцевский, да?

— Экономцевский был.

— Понятно.

— Я всё-таки застал то время, когда уже Экономцева не было, а был…

— То есть вы не застали ещё время игумена.

— Нет. Экономцева я застал, но он уже не был в Заиконоспасском монастыре, он больше занимался только Петровским. А в Заиконоспасском моим духовником был отец Пётр Афанасьев, царствие ему небесное.

— Понятно. И что же вот вас в вашем этом Заиконоспасском монастыре прекрасном на Никольской улице заставило… Я просто чтобы зрители понимали. Отец Иоанн Экономцев — это такой как раз либерал в церкви, бывший председатель отдела катехизации образования Русской православной церкви и основатель университета Иоанна Богослова такого православного. Писатель. И что же вас в приходе экономцевском вдруг сподвигло стать таким…

— Да не было прихода экономцевского.

— Хорошо, я понял. Но тем не менее Заиконоспасский монастырь восстановлен из руин при отце-игумене, да? То есть это в некотором смысле его заслуга.

— Нет.

— Как — нет? Вас тогда ещё не было, а я уже был.

— Слушайте. Давайте откровенно говорить, при отце Иоанне даже первый этаж не был отремонтирован. То есть это всё делал отец Пётр. Крыльца не было.

— Дело не в крыльце.

— Была деревянная лесенка, которая была сколочена.

— Была. Так что вас всё-таки действительно сподвигло начать вот эти размышления о судьбах России?

— А я сказал. Была пройдена красная линия в 2012 году.

— Что до 2012 года было?

— Началась атака на тысячелетнюю русскую православную цивилизацию.

— Что стало триггером? Объясните мне.

— Я же вам объяснил.

— Нет, ну хорошо.

— Pussy Riot.

— В 2012 году — Pussy Riot. А до этого что было? Вот смотрите, было много лет, когда вы спокойной такой вот своей этой приходской жизнью жили, куда-то там ходили, исповедовались, причащались, рожали своих этих детей, благоустраивали город Москву при Лужкове и не пикали. И вдруг… Значит, что случилось? Избрание нового патриарха в седьмом году. Вот как, что?

— В восьмом. Патриарх в 2008 году, а не… А это 2013-й. Нет, конечно, не избрание патриарха. Я вам сказал. Pussy Riot.

— Ваш собственный путь, я не про PussyRiot. Я понял уже. Я понял, что триггером случился PussyRiot и после PussyRiotвы сделали «Сорок сороков».

— Да.

— Я не про «Сорок сороков» спрашиваю. Я про вас лично спрашиваю.

— Про меня лично. Я вам отвечаю.

— То есть вы же до «Сорока сороков» как-то жили, видоизменялись, то есть «Сорок сороков» — это уже случившийся факт. Мы вот взяли и поняли, что мы сейчас будем этих пидрил, пендосов, всех этих ЛГБТ-пропагандистов будем, значит, мочить и спасать нашу Россию. Но вы же к этой точке как-то пришли.

— Пидрил не мочили. Россию спасаем, создавая многодетные, крепкие семьи. Это вы правильно говорите. Потому что не будет нас — не будет России. Потому что, если говорить о том, как вообще всё воспроизводится… Понимаете, если общество будет состоять из одних пидорасов, то, соответственно, никто не будет рожать детей.

— Общество же не будет состоять из одних пидорасов.

— Я имею в виду, они же очень хотят этого.

— Нет.

— Нет. Они этого очень хотят.

— Вы правда так думаете?

— Это же видно по всему миру. Они победно маршируют, они строят четвёртый всемирный ЛГБТ-рейх.

— А до этого было три ЛГБТ-рейха, что ли?

— До этого были свои рейхи, а этот — ЛГБТ. Был национал-социалистический, был рейх Отто фон Бисмарка.

— Ладно. Я понял. Иначе мы с вами уйдём сейчас… Я причём как раз очень хочу поговорить про ЛГБТ-рейх, поэтому я понял, что бессмысленно разговаривать о том, что с вами было до 2012 года. Я так и не добьюсь от вас рассказать о себе.

— Я до 2012 года… Ничего, что-то вот в край, что меня изменило, до 2013-го не было, я был цельным человеком.

— Вы радовались, когда избрали митрополита Кирилла на патриарший трон?

— Вы знаете, я вам могу сказать, что в то время я не настолько был близок и к самой… как это объяснить… Я не совсем понимал иерархию Русской православной церкви. То есть я её понимал, безусловно, но вот этих всех хитросплетений для меня, как для православного человека, который работал, растил много детей, ходил в храм… для меня избрание патриарха было промыслом Божьим.

— То есть вам тогда, в тот момент, было абсолютно всё равно? Климента бы избрали, Кирилла?

— Я не понимал тонкостей.

— Потому что мне — нет. Я искренне спрашиваю, интересуюсь.

— Я вам искренне отвечаю. Я не разбирался в тонкостях и не следил, кто за что.

— Вот. В какой момент вы начали разбираться?

— Наверное, когда занялся как раз созданием…

— «Сорока сороками».

— «Сорока сороками», да.

— То есть в 2012—2013 годах, да?

— Ещё одним модным словом (я не очень его люблю, но уж ладно, вы его озвучили), триггером, конечно, послужило ещё и то, что начала реализовываться программа «200 храмов» в Москве. И мы столкнулись с такой проблемой, что каждая площадка, где должен был строиться храм, — туда приходила, приезжала, выходила наёмная группа.

— Да ладно?

— Батюшек били электрошокером, травили…

— Да я не верю вам.

— Мы как раз, допустим, с Владимиром Носовым, с которым мы в итоге создали движение «Сорок сороков»…

— Это чемпион мира по боксу, да?

— Да. Познакомились на улице Молодёжной, где как раз вот батюшку били электрошокером на Мичуринском.

— Батюшку как звали?

— Отец Александр Катунин.

— Прямо электрошокером?

— Да-да. Можете…

— Это какие-то либералы? Я просто реально не знаю. Или просто застройщики точечной застройки?

— Я не думаю, что либералы. Мы же не… Батюшка нам позвонил…

— Я просто пытаюсь понять.

— Да.

— Я, кстати, помню вот этот момент, когда действительно вся эта история происходила. Если я правильно помню, это происходило из-за точечной застройки.

— Нет. Не из-за точечной это происходило…

— Соседи говорили: «Нет, мы не хотим».

— Понимаете, в чём дело, Антон… Когда появилось «Сорок сороков», практически ни одна площадка не обходилась без протестов. Когда появилось «Сорок сороков», храмы стали в Москве строиться…

— А почему эти протесты возникали? Расскажите.

— Потому что существует несколько групп, заинтересованных в том, чтобы храмы в Москве не строились.

— Кто эти группы?

— Политическая группа, которая…

— Это кто?

— Это те политические группы или партии, которые на протестах против строительства храма мобилизуют свой электорат.

— Это, например, кто?

— Это, например, допустим, та пресловутая «Торфянка». Там объединились необъединимые люди, то есть там объединились коммунисты, там объединились «яблочники» и там объединились «Навальные». Более того, туда даже приезжали скинхеды, понимаете? То есть…

— Скинхеды против вас?

— Да. Против нас.

— А кого они представляли? Навального, что ли?

— Понимаете…

— Просто реально я не очень помню. Более того, я же над вами не издеваюсь. Я искреннее совершенно.

— Надо мной сложно издеваться. Я цельный человек.

— Издеваться-то можно над кем угодно.

— Пожалуйста.

— Но другое дело — как вы будете это воспринимать. Но я над вами не издеваюсь, честно.

— А я вам отвечаю. Дело в том, что те, кто допускает протесты против храмов, для которых Христос не является основополагающей фигурой исторической и тем фундаментом, на котором, по сути, было построено наше государство, — вот они выходили и ловили свой политический хайп на строительстве храма.

— Но с другой стороны, у вас храм строят на детской площадке. Вот у вас девять детей.

— Не было ни одного храма, который был бы построен на детской площадке. Дело в том, что информационный шум, сопровождавший строительство храмов, — он, как правило, на 99%, а, может, даже и больше состоял из откровенной лжи. Нам говорили, что мы захватываем парки, нам говорили, что батюшка строит себе дачи. Нам говорили, что он будет там… Такой бред несли.

Более того, мне, к сожалению, приходилось сталкиваться с тем, что и журналисты зачастую, идя за этим информационным мусором, тоже не могли элементарные вещи сопоставить. Они говорили, допустим, той же самой «Торфянке»: «Вы там будете строить храм площадью как футбольное поле». Я говорю: «Вы посмотрите, там 20 соток. Вы знаете, что такое футбольное поле? Это как минимум, если даже убрать боковухи, это 100 на 60. А там 64». То есть это никак не 20 соток. А по документам 20 соток. Но как делали? Делали ксерокопии такие чёрно-белые. Вот где там розовым — было 20 соток… а 6,3 га, как раз футбольное поле, выделялось под комплексные благоустройства. И зелёным цветом, которые Москва делала для москвичей, церковь к этому не имела никакого отношения. Но когда вы делаете на чёрно-белом принтере, розовый с зелёным сливается и получается так, что вот эти 6,3 га вроде бы как церковь хочет захватить.

— Кроме политических сил, это какие ещё силы?

— Те, кто не любит Русскую православную церковь как таковую.

— Кто это? Таких людей много достаточно.

— Ну язычники.

— То есть язычники тоже.

— Сатанисты.

— Да господи. Прямо сатанисты приходили?

— Конечно.

— Нет, я серьёзно с вами.

— И я серьёзно с вами. Слушайте, Антон, вы работали на ТВ. Посмотрите, пожалуйста, съёмки НТВ. Программа «Чрезвычайное происшествие» того периода. Там же показывают их. Там и язычники, там много было…

— И как вы с ними начали? Значит, смотрите. Давайте вот: вы начали с вот этой программы «200 храмов». Это тоже, чтобы зрители понимали, такая программа, анонсированная патриархом Кириллом, когда он пришёл, что надо построить в городе Москве 200 храмов, причём там ещё потом было сделано замечаний: «Не стройте деревянный храм, стройте каменный храм надолго, и чтобы храмов было больше». Это совершенно справедливо, кстати. Я тоже считаю, что храмов должно быть такое количество, которое необходимо верующим, то есть люди на Пасху не должны давиться, как сельди, и задыхаться со всеми своими семьями в маленьких церквях. Это совершенно справедливо. Вы утверждаете, что было много противников и вы создали этот… Как вы собрались?

— Их не так много было, но они были организованы, они были мобилизованы. У них было хорошее информационное сопровождение. Очень хорошо отрабатывали по этой истории. Дело в том, что каждый построенный храм в Москве, тем более в спальном районе… Действительно, вы правильно сказали, что в спальных районах у людей нет храмов, а те, которые строятся, — люди не могут в них попасть. И как раз программа-то «200 храмов» была направлена, именно чтобы храмы строились в тех спальных районах.

— А не в центре.

— А не в центре, где действительно у вас много-много. Посмотрите, там полупустые храмы. В центре, да. Там народу нет, а храмов наши предки в центре много построили. А в спальных районах было на район… Вот мы также… Три года не давали построить храм на Кронштадтском бульваре. Иоанна Кронштадтского. Такая же была история. Люди ходили и просили: «Можно здесь построить?» Да. Собирали муниципальные собрания, голосовали, чтобы дать храм. Приезжала эта группа, устраивали митинги, кричали, что здесь храма не будет.

— То есть это были одни и те же люди?

— Да. Да.

— Как вы начали вокруг себя сколачивать своих собственных сторонников и что сейчас из себя представляет «Сорок сороков»?

— Мы не сколачивали на самом деле. Всё достаточно просто было. Мы, конечно, не сильно любим интернет в плане ценности как таковой.

— Да. Бесовская.

— Как ценность — бесовская.

— Бездна.

— Как инструмент — неплохая. Вот как раз, используя интернет как инструмент…

— Вот видите, дьявол вам подарил-то, гифт послал.

— А это всё, понимаете? Это как разговор про атом. То есть можно атом сделать…

— Мирным.

— Станция, да. А можно сделать атомную бомбу. Точно так же интернет. Можно его культивировать как ценность, молиться на него, находиться там сутки напролёт, а можно использовать как инструмент. Вот «Сорок сороков» использовало интернет как инструмент. То есть мы обращались к людям, которые откликались, приезжали на наши Сорочинские встречи. Ведь вы понимаете, у нас огромная…

— Ну вот расскажите, как это всё произошло? Как вы организовали первую встречу? Это когда было?

— 2013 год.

— Помните реально этот день? Где это было?

— 1 июня 2013 года я приехал к Владимиру Носову.

— Вы с ним дружили до этого?

— Давайте так говорить. Тогда ещё не было такой дружбы. Мы с ним познакомились как раз на той площадке на улице Молодёжной, где на прихожан, на женщин травили собак. Да. Была вот такая история. Мы там познакомились. У нас выстроились достаточно добрые отношения, но такой дружбы, прямо вот такой не было, как сейчас, братской. И вот в 2013 году 1 июня я приехал к Володе в легендарный боксёрский клуб «Торпедо» на стадионе «Торпедо» на Восточной улице и предложил ему сделать такое общественное движение — «Сорок сороков».

— Это здесь находится, в Гольянове, да?

— Нет. Это не Гольяново.

— Это Гольяновская улица. «Электрозаводская», да?

— Да нет, нет, нет. Ну Восточная улица. Это набережная. Это «Автозаводская».

— Ну правильно.

— «Автозаводская». ЗИЛ. ДК «ЗИЛ».

— А, это ДК «ЗИЛ». Я подумал, что…

— Да. Старосимоновский монастырь где.

— А, всё, понял.

— Да-да-да. Восточная улица. Вот. И предложил. 

— Вот Симоновский монастырь я понимаю. А стадион «Торпедо» не понял. Видите, у меня свои ориентиры.

— И поэтому мы решили создать 1 июня движение «Сорок сороков». Вот так оно начало функционировать.

— Чтобы защищать вот этих женщин от того, как их травят собаками.

— Да. Мы решили защищать традиционные духовно-нравственные ценности. Первые мероприятия, которые мы провели и которые мы решили сделать, — это было «Православие и спорт» в парке «Коломенское». Это было у нас в сентябре 2013 года. До него у нас уже состоялась встреча с отцом Василием Биксеем. Тот самый легендарный храм Сергия Радонежского, который, слава богу, уже стоит на Ходынке, который тоже не давали строить, говорили: «Вы захватите весь парк, вы нам здесь всё испохабите. Вы здесь не дадите нам гулять с детьми» и так далее и тому подобное. Как раз вот эти ребята знаменитые. Больше того скажу, сейчас вроде бы он уже по-другому говорит, но тогда главный архитектор города Москвы сказал…

— Кузнецов.

— Кузнецов, да. Сказал: «Ну хорошо, выделим мы вам здесь место, вы денег не найдёте на него, и превратится это место в пустырь».

— В долгострой.

— В пустырь. Тогда нас это немножко возмутило, и мы через прессу тоже обратились и сказали, что русские люди найдут деньги на храм Сергия Радонежского.

— Где нашли русские люди эти деньги?

— У отца Василия были уже прихожане. Дело в том, что этот храм не давали строить 11 лет. Район Ходынка — не самый бедный район города Москвы. Эти заключения… С одной стороны, конечно, плохо, что не давали храм строить, но с другой стороны, люди объединились в этой беде и нашлись люди, живущие на Ходынке, которые собрали деньги на строительство храма. Там было очень много чудесных историй. Там была чудесная история связана с отцом Димитрием Смирновым, например, царствие ему небесное.

— Который напротив, через Ленинградский проспект.

— Который через Ленинградский проспект. Ребята, которые строили «Авиапарк», вот этот знаменитый тоже торговый центр, турки, мусульмане. Когда узнали, что здесь строится храм, директор, генеральный директор «Авиапарка», дал своим команду бесплатно цемент на нулевой цикл, на фундамент, на цокольный этаж выделить.

— Вот вы говорите, первое мероприятие, которое вы сделали…

— Любя отца Димитрия Смирнова. У вас, говорят, есть такой священник, отец Димитрий Смирнов. Я его очень люблю.

— А он многим нравился, кстати.

— Да, я знаю, да.

— Отец Димитрий. Многие его ненавидели, а многие его очень любили. Он прекрасный был в этом в смысле, конечно, мужчина. Вот вы говорите, первое мероприятие, которое вы провели, — это в «Коломенском» «Церковь и спорт» или как там… «Вера и спорт»…

— «Православие и спорт».

— «Православие и спорт». Вы каким-то образом ведь пошли и начали взаимодействовать с городом, правильно?

— Да.

— А как вот вы?

— С префектурой Южного округа.

— То есть вы пошли к префекту.

— Нет. Мы пошли не к префекту. Мы пошли к благочинному. Мы пошли в патриархию.

— Почему в «Коломенском» решили всё делать?

— Для русского народа парк «Коломенское» — знаковое место. Там церковь…

— Много знаковых мест для русского народа.

— Ну нет.

— И «Измайлово».

— Место связано и с Иоанном Грозным, и это место связано с иконой державной, и это место связано именно вот с той Русью, вот с тем самым Замоскворечьем, которое, к сожалению, в 1990-х…

— Это же вообще не Замоскворечье.

— Да, я понимаю, но тем не менее. Ведь, понимаете, Санкт-Петербург — это, конечно, Европа, а Москва — это всё-таки вот настоящая столица той самой тысячелетней православной цивилизации русской.

— Олицетворяете себя с Москвой, да?

— Да. Я сам родом из Нижнего Новгорода, и я тоже вырос… Мне ужасно больно и обидно, что вот эти вот варварские разрушения этих малоэтажных домов, чтобы быстро заработать денег, вот этот злой капитализм, пришедший к нам в 1990-х годах, уничтожает наши города, хотя вдолгую… Вот если бы пришли не временщики, а пришли настоящие государственники в то время и если бы они вот эту заповедную часть русскую в Москве и в том числе… «Коломенское», слава богу, сохранили, слава богу, там вот этот уголок той самой старой Руси.

— Как, значит, пришли к благочинному…

— Пришли к благочинному и сказали: «Отец Олег…»

— Там благочинный кто?

— Отец Олег Воробьёв. «Отец Олег, хотим провести праздник «Православие и спорт» в «Коломенском». У отца Олега были хорошие отношения с префектурой.

— Очевидно.

— Как обычно, да, у нас в государстве, слава богу, на сегодняшний день симфония.

— Да? Окей.

— Да. А вы разве не видите?

— Я — нет. Я не очень за этим слежу.

— Я же говорю. Вы просто в другом стане находитесь.

— Я вообще ни в каком стане не нахожусь. Это очень важно. Вы в стане, а я — нет. Я за вами наблюдаю. Как вы видите, довольно внимательно, то есть я понимаю, о чём вы говорите. И более того, совершенно без издевательств и без осуждения как раз, а наоборот, с интересом за этим слежу, но ни к какому стану не принадлежу.

— Антон… Всё, что я видел до этого, начиная с 1990-х годов с НТВ и в дальнейшем…

— Я в 1990-х годах на НТВ был вообще никем, и вы даже не могли меня видеть.

— На НТВ — да, но тем не менее команда, которая работала тогда на НТВ, очень много плохого для нашего государства сделала.

— Думаете?

— Однозначно.

— Чего?

— Я помню и первую чеченскую…

— Господи, мне 19 лет было.

— Я про вас не говорю, безусловно. Вас там не было. И помню господина Гусинского. Прекрасно помню. И помню вообще семибанкирщ…

— Как вы помните?

— Я вам скажу. Как я помню?

— Да. Как вы помните Гусинского?

— Потому что я был взрослым человеком, я был в 1990-х годах…

— Каким взрослым? Вы меня на пять лет старше всего. Вам было 24 года. То есть как вы помните Владимира Александровича Гусинского? В каком качестве вы их помните?

— Я помню их в качестве семибанкирщин.

— То есть вы лично с ним не общались?

— Нет, я не общался с ним.

— То есть вы просто его как-то по телевизору видели.

— Я помню их всех.

— Я тоже их таким образом помню. Я и Брежнева помню.

— Я помню налоговые аукционы, я помню 1990-е, я помню эти…

— Но ни в чём этом вы не принимали участия?

— Нет.

— То есть вы помните как зритель.

— Я учился в Гнесинском училище до 1995 года, потом занимался шоу-бизнесом. Я очень надеялся, что наши проекты, у нас уже был практически подписанный контракт к 1998 году.

— С кем?

— Студия «Союз». И с Константином Арсеньевым, знаменитым нашим поэтом-песенником. Он-то написал всей нашей… хотел сказать «эстраде»… всему нашему шоу-бизнесу…

— А почему слово «эстрада» неправильно?

— Ну всё-таки «эстрада» для меня более культурное понятие, чем сегодняшний наш шоу-бизнес.

— То есть консервативное, да?

— Да.

— То есть эстрада — это хорошее, а шоу-бизнес — говно?

— Я её застал, нашу эстраду.

— Настоящую.

— Настоящую, да.

— Вот сестра ваша — это эстрада?

— Нет. Сестра моя — это рок.

— Это рок, да?

— Это рок.

— Рок — это не эстрада?

— Нет.

— Рок — это шоу-бизнес?

— Давайте так скажем. Рок — это поп-музыка. Рок бывает разный. Бывает шоу-бизнес, когда всё продается и всё покупается, а бывает рок с принципами, потому что я не могу назвать Юрия Шевчука шоу-бизнесом.

— Юрия Шевчука вы уважаете?

— Я много кого уважаю. И Бутусова.

— Бутусов в каком-то вашем лагере находится. А Юрий Юлианович, мне кажется, нет.

— И Юрий в нашем лагере находится. Нет. В нашем лагере.

— Да? Он же музыкант, он же против.

— Но тем не менее… Константин Кинчев.

— Нет. Смотрите. Давайте так. И Кинчев…

— Вы, может быть, путаете понятия государственника или как там…

— Либерала.

— Шевчук не либерал.

— Шевчук же либерал? Ну вот этот весь его разговор с Путиным.

— Считаю, что он скорее оппозиционер, чем либерал, потому что песня про Родину — это песня не либерала.

— Песня про родину — это 1987 года песня.

— Тем не менее он поёт её до сих пор. Если бы он изменил своё мнение…

— Другого-то петь нечего у Юрия Юлиановича, много не написал.

— Нет. Кстати, у него очень хорошая песня, которую он написал, — «Уходит 2020». Очень хорошая песня, не либеральная.

— Да? Я вот, кстати, не слышал. Не либеральная?

— Нет.

— Давайте так. Вот вы организовали эти свои «Сорок сороков». Действительно провели эту встречу. Вас поддержал благочинный префект. Вы говорите: «Мы пошли в патриархию». Вот вы как начали свои отношения с патриархией? О вас узнали. Вот как о вас узнал патриарх?

— Нам удалось благодаря многим событиям, созданным в том числе и нами на том самом Ходынском поле, добиться, чтобы…

— Благодаря Сергию Радонежскому, да?

— Да. Добиться, чтобы храм там был построен. Патриарх это узнал, патриарху это понравилось, потому что 11 лет людей по этому полю таскали из места в место. Лужков обещал, потом Собянин пришёл, обещал, и никак не могли построить храм. Но вот тем не менее удалось, и храм там сейчас является архитектурной доминантой. Кто был на Ходынском поле, видели чудесный храм.

— То есть из-за этого храма на вас обратили внимание в Чистом переулке.

— Мы не обращали. Ведь понимаете, мы никогда не стремились… Это нас народ сделал популярными, мы никогда не стремились к популярности.

— Нет? Вот эти все ваши акции, бесконечные протесты.

— А какие протесты? Ведь, понимаете, дело в том, что нас, наверное, сильно медийными сделали как раз либералы.

— Наверняка.

— Да-да.

— Нет, понятное дело. Здесь вся пресса принадлежит либеральному блоку.

— Во многом да. Я считаю, процентов 80—90.

— И вы, безусловно, даже своим поведением: «Я не буду с вами здороваться за руку…» — очевидно, что вас сразу хочется битой по морде.

— Кого? Вас?

— Вас.

— Меня?

— Конечно.

— Бейте, попробуйте.

— Нет. Мне-то что. Я не принадлежу ни к какому блоку. Мне просто плевать, как вы ведёте себя.

— Просто понимаете, какие были интересные истории в нашей жизни. Значит, вот смотрите, просто чтобы попытаться развенчать многие мифы о движении «Сорок сороков». Вот движение «Сорок сороков», по-моему, 2015 год или 2016-й, сейчас точно не могу сказать, организует в рамках Панаринских чтений в МГУ свою секцию о молодёжи и образе будущего.

— Кто же вам дал-то в МГУ?

— Вот видите, Антон.

— А я без осуждения. Я просто с удивлением.

— А потому что профессор философского факультета Валерий Расторгуев, Валерий Николаевич, — он был ответственным за эту секцию. У нас хорошие отношения и с Козыревым сейчас, временно исполняющим обязанности декана философского факультета, и мы в рамках Панаринских чтений организовали секцию. Она прошла, на ней выступили в том числе и Валерий Николаевич, и профессор Катасонов, и Сергей Михеев, известный вам, молодёжь была на этой секции. Это можно посмотреть в интернете, она есть у нас и на канале… Проходит буквально… неправильно сказал. Она закончилась и прошла, но вдруг недели через три или даже через месяц на каком-то их «ВКонтакте», ресурсе — анонимном причём — МГУ типа «Активная группа студентов МГУ» (не помню, как она точно называется, но анонимная) появляется статья. Вот такие-то «Сорок сороков», кто их допустил, как они…

— Это какой год был?

— 2015-й или 2016-й.

— Но вы уже потому что сделали всё, чтобы посадили этих девочек из PussyRiot.

— Вы что? 2012-й.

— О вас уже знали. Я про это и говорю.

— Мы ничего не делали, чтобы посадили девочек из Pussy Riot. «Сорок сороков» к тому времени ещё не было, когда сажали девочек из Pussy Riot. 

— То есть вы не имели к этому отношения никакого?

— Нет. Мы не имели к этому отношения.

— Жалеете?

— Можно я расскажу? А потом к Pussy Riot вернёмся.

— Давайте. Конечно.

— И вдруг на этом анонимном… в анонимной группе «ВКонтакте» появляется статья, что вот такие-сякие, чуть ли не экстремисты, организовали секцию, как это может быть, давайте писать декану. И вдруг эта же история начинает всплывать на «Эхе Москвы», ВВС, «Радио Свобода»*.

— Группа студентов МГУ обратилась к декану философского факультета с просьбой разобраться. Это я понимаю.

— Да. Мы начинаем искать людей, которые стоят за этой группой. Не мы даже начинаем, телеканал «Царьград».

— Звучит зловеще.

— Да. Телеканал «Царьград» захотел дебаты устроить по поводу данной секции на своём телеканале.

— То есть вы не хотели их убить, да?

— Да нет. А мы никого не убивали. Мы вообще мирные люди.

— Это мы ещё разберёмся.

— Мы многодетные отцы. Конечно, пожалуйста. Всегда готов ответить. Так вот. И эта информационная атака, которая не имела отношения… Опять же, повторюсь, всё это есть в интернете, можно посмотреть на эту секцию, что там происходило.

— И кто оказались эти студенты?

— Все отказались. Вот все, кто, по разным сведениям, стоял за этой группой, — пытались выйти на них лично…

— Может, они просто вас испугались?

— Нет, почему, да что вы.

— Не вас лично, а вообще вот вы в содружестве с Константином Малофеевым и телеканалом «Царьград», в общем, не самая приятная, наверное, встреча с вами была бы где-нибудь в районе улицы Кравченко, не знаю, общежития МГУ.

— На протяжении всего существования «Сорок сороков», когда складывают подобные легенды, которые вы сейчас хотите сказать, пытаюсь добиться: ну покажите мне хоть что-нибудь, что делает движение «Сорок сороков» такого зловещего, что про него распространяют вот эти все мифы.

— А с чего действительно тогда это началось? Андрей, ну с чего?

— Потому что мы стали системные. Ведь понимаете, до появления движения «Сорок сороков» церковь была очень удобной мишенью, между либералами и церковью или между коммунистами и церковью не был никакого общественного буфера, который бы защищал те самые традиционные духовно-нравственные ценности, о которых мы любим в последнее время много говорить, но зачастую не соответствуем этому. И вдруг появляется движение «Сорок сороков», яркие молодые люди, девушки, сестричество. Я не про себя. Можете посмотреть.

— Ну я надеюсь. Я удивился. Яркие молодые люди, интересно.

— Я уже дедушка. У меня уже три внука, поэтому я, конечно, не надеваю на себя мантию молодого человека. Я скромный. Нет. Господи, прости за мою гордыню. Конечно, я нескромный. Так вот, возвращаемся. Никто не мог нам показать. Никто. Покажите. У нас когда была самая жара на «Торфянке», против нас стояло, доходило до 60 камер. Приезжали, у меня запросы были со всех агентств мира. Мне вот France Press звонит и говорит: «Андрей, давайте нам, пожалуйста, комментарий». Я говорю: «Зачем?» — «Нам интересно, почему вы там отстаиваете интересы прихода в Лосином острове». Я говорю: «Ну какой интерес France Press в спальном районе в маленьком?»

— Почему? Это интересно. А что, вы против, чтобы люди интересовались о возрождении нашей, так сказать, православной жизни здесь, в России?

— Когда была история с «Матильдой»…

— Нет. Мы вернёмся сейчас к «Матильде».

— Я понимаю. Я просто вам скажу. Приехал какой-то известный журналист, я не слежу за этим, из Al-Jazeera, мы снимались ним минут 40, наверное, интервью около высотки и на Баррикадной, разговаривали о разных вещах: о цивилизационном выборе России, наших традициях, о нашей культуре, почему для нас фильм «Матильда» является неприемлемым.

— Вы же его не видели в тот момент?

— Можно я скажу, Антон? Так вот. И вдруг он мне говорит: «Вы знаете, был на вашем празднике «Православие и спорт», такой чудесный праздник, мне так понравился. А вы вот специально маленьких детей учите автоматы разбирать?» Я-то знаю уже, неоднократно с ними сталкиваясь, что вот именно это они и хотят потом оставить в своём фильме. Я говорю: «А это всё, что вы увидели на празднике? То есть вы не увидели паралимпийцев, вы не увидели марафон, вы не увидели Сорочинские встречи, которые мы проводили, концерта не увидели».

— А вы зачем маленьких детей учите автоматы разбирать?

— Там был просто военно-патриотический клуб, который мы пригласили к участию. Там у нас было 17 интерактивных площадок, и одна маленькая из этих интерактивных площадок — военно-патриотический клуб учил маленьких детей, как оказывать помощь, как стрелять из лука и в том числе как разбирать автомат. Ну это был мизер в этом всём огромном комплексе в парке «Коломенское», где проходил праздник «Православие и спорт».

— Вы жалеете, что вы не имеете отношения к посадке PussyRiot?

— Сложный вопрос. Я сейчас, наверное, не смогу вам на него ответить.

— А вы привыкли к простым. Почему не сможете?

— Нет. Просто я, наверное, односложно не могу сказать. Дело в том, как это воспринимать. Я сейчас не могу на него односложно ответить именно по той причине, с чего мы с вами начали, — потому что я понимал, что Pussy Riot как личности, как музыканты…

— Толоконникова, как Маша Алёхина…

— Они пустота, то есть по сути своей пу-сто-та. За ними нет ничего. То есть понятно, что это управляемые девушки, которым нужен был хайп, известность и так далее и тому подобное. Вот за ними стояли серьёзные люди, которые понимали, какие коды они ломают, запуская их вот на эту акцию. Вот понимаете, вот тех я бы с удовольствием бы, вот тех людей, которые этим занимаются, — я бы их посадил, потому что они ведут против…

— Кто за ними стоял?

— А вы вспомните, что случилось после того, как их начали, когда они попали под следствие и когда они оказались в СИЗО, и кто поднялся для того, чтобы их защищать?

— Кто?

— Начать перечислять?

— Да.

— Маккартни, Стинг, Мадонна. Я могу много-много их перечислять. То же самое, что сейчас происходит в мире, то же самое, что сейчас происходит на выборах Трампа. Дело в том, что это как раз то, с чего мы с вами начали, — наступает тот самый четвёртый рейх под ЛГБТ и под BLM…

— То есть Пол Маккартни, многодетный отец, — он ЛГБТ-рейх?

— Он входит в систему вот этих взаимоотношений элитных групп, которые продвигают этот самый глобальный мир, новый мировой порядок, вот эту великую перезагрузку пресловутую, которую презентовал Шваб в Давосском форуме.

— Кто презентовал?

— Шваб. Знаете, такой Клаус Шваб, директор Давосского экономического всемирного форума.

— И что, значит, он презентовал?

— Есть такой проект, называется «Великая перезагрузка» или четвёртая революция. И он презентовал её на Давосском форуме и сказал, что пришло время нам сейчас выстроить образ будущего, где будет новый человек, который в себе сможет объединить цифровые технологии, который сможет объединить биоинженерию, то есть это будет такой киборг, то есть презентовал человека будущего.

— И вы такие: «О-о-о, нет, это против русских».

— Ну естественно. Конечно, это против национальных государств. Я же вам сказал, с национальными государствами молодые элиты с деньгами борются с XIX века, то есть проект, который всемирно они строят, они строят тогда. Именно они наняли Маркса, чтобы он написал на тот момент ту самую идеологию, которая позволит им взломать национальные границы и устроить ту самую всемирную революцию.

— Кто нанял Маркса?

— Эти элитные группы.

— Какие элитные группы? Кто их возглавлял?

— На тот момент в том числе…

— Ротшильды проклятые.

— Рокфеллеры, Барухи, Шиффы — те, которые снабжали деньгами того же самого господина Троцкого, когда он на корабле ехал делать революцию; те самые, которые снабжали деньгами господина Ленина, который тоже ехал делать революцию.

— Всё хорошо было, Андрей, пока вы не начали вот сейчас в прямом эфире сходить с ума. То есть вот это всё…

— Я очень рад, что вы считаете… А я считаю, что сходите с ума вы. Понимаете?

— Да нет, я понимаю прекрасно.

— Потому что вы пытаетесь завуалировать настоящую историю, которая сейчас с нами происходит.

— То есть вы реально вот в это верите всё, что вы говорите?

— Это то, что сейчас с нами происходит. Именно то, что сейчас с нами происходит, началось в XIX веке, когда молодые деньги подняли революцию против старых денег и которые хотели построить своё мировое государство, взломав национальные границы, взломав национальные государства, взломав традиции, культуры. Вот для них нужно было системное оружие, которое позволит уничтожить христианскую глобальную цивилизацию, которая являлась основой…

— Подождите. Я вот сейчас…

— Я вам объясню.

— Да. Я просто сейчас уже запутался.

— Мы с вами в каком году живём?

— Подождите секундочку. Они глобалисты, но при этом они пытались взломать уже существующий глобальный порядок?

— Нет. Нет-нет-нет.

— Вы только что это сказали. Христианскую глобальную цивилизацию.

— Нет. Христианскую глобальную цивилизацию, конечно, потому что именно христианство явилось основой построения национальных государств. Христианство было заложено в традиции всех государств, по крайней мере, того западного мира и нашей цивилизации русской: Франция, Германия, Великобритания, Италия.

— Германии не было как страны.

— Какой страны не было?

— Германии не было как страны. Была Священная Римская империя, как раз христианский глобализм.

— При Отто фон Бисмарке не было?

— Отто фон Бисмарк — это уже новые деньги.

— Нет-нет-нет. Это всё равно христианская цивилизация.

— Отто и объединил Германию уже.

— Христианская цивилизация…

— Правильно. Ну, разумеется, я и говорю: Священная Римская империя, христианский глобализм.

— Любой император…

— Вненациональное государство.

— Любая империя — это национальное государство.

— Почему?

— Потому что в основе её живёт государствообразующий народ.

— Ну как это? Вот Австро-Венгерская империя. Это две нации, абсолютно равные, с двумя столицами.

— Вот там было две государствообразующие нации, а в германской империи было…

— Не было. Германская империя… это даже не существует такого понятия — «германская империя». Появилась Германия при Бисмарке действительно на основе Пруссии, но до этого было куча германских этих княжеств, Священная Римская империя — действительно мировой христианский глобализм, наднациональное государство, более того, прототип Евросоюза.

— Нет. Не было прототипа.

— Не было, да?

— Не было прототипа. Евросоюз — это как раз проект вот этих глобальных денег, новых денег, безусловно. Он как раз и уничтожает национальные государства.

— Что сейчас происходит в России и как вот эти новые деньги наступают на горло традиционным ценностям русского народа?

— Ну это мы видим с начала 1990-х годов, с того самого момента…

— Вы же вначале сказали, что мы видим это с 1917 года. Я просто уже запутался, с какого года вы это видите.

— Да. Потому что коммунизм и либерализм — это две стороны одной медали.

— Я даже не стану с вами спорить. Так и есть. Но я просто пытаюсь понять, в какой же момент наступил этот ад в жизни русского народа: всё-таки в 1991 году или в 1917-м?

— Дело в том, что СССР всё-таки на закваске тех самых многовековых традиционных устоев и то, что люди, создававшие СССР, всё-таки были рождены в православных семьях… Я вообще считаю, что СССР начал разваливаться, когда из политбюро стали уходить члены политбюро, рождённые в православных…

— Троцкий, что ли?

— Троцкий ещё в 1930-х годах перестал быть актуальным для СССР, поэтому при чём здесь Троцкий?

— Я просто не понимаю…

— Я говорю про 1970-е годы.

— Про Брежнева вы говорите.

— Про Брежнева, да, когда стали уходить из политбюро люди, которые были рождены ещё в православных семьях, когда пришли как раз те самые молодые коммунисты, для которых уже не существовало понятий «не укради», «не убий». Они хотели материализовать свой административный ресурс в какую-то собственность, начался развал СССР.

— До этого было ещё куда ни шло?

— Для нас — нет. Для традиционалистов — нет. Безусловно, СССР был проектом обезьяны Бога, то есть они седлали копию с православия, при этом уничтожая храмы, уничтожая священство, при этом весь пантеон… Геннадий Андреевич Зюганов до сих пор говорит, что кодекс строительства коммунизма написан с Нагорной проповеди, то есть они даже сейчас это признают, просто копия оказалась не очень долговечной. И проект, лишённый именно основы фундаментальной, быстро очень развалился. 70 лет просуществовал. На смену коммунизму пришёл либерализм, тоже как раз новые деньги, молодые деньги.

— Сейчас что управляет Россией?

— Сейчас управляет Россией традиционалист Путин.

— Вы считаете, что Путин — традиционалист?

— Да, конечно, безусловно.

— Не либерал?

— Не либерал.

— Почему вы так считаете? Все говорят: «Вот мировая закулиса, Центробанк, доллары, чипирование, бесовские коды…»

— Путин пришёл в сложную ситуацию в 2000 году, когда Россия, по сути, в таком полуразвале находилась. И мы помним прекрасно слова Бориса Николаевича Ельцина, который говорил регионам: «Берите суверенитета сколько сможете проглотить». И Путин приходил в ту элиту, которая была создана не им, и он вынужден был лавировать.

— А он откуда-то из космоса прилетел, или он был частью той элиты, которая была создана не им?

— Он был умным человеком, и в структуре, в которой он работал, научили его терпеть.

— То есть в КГБ СССР?

— До 2007 года, я считаю, до Мюнхенской речи он терпел. Да, он терпел и выстраивал свою структуру, свою элиту.

— И выстроил её?

— То, что сейчас происходит, мне нравится, конечно, больше, но не совсем.

— А что бы вам понравилось больше, чем сейчас?

— Считаю, что мы были, есть и будем тысячелетней русской православной цивилизацией. Мы, Российская империя, тоже как были, есть, так и будем. Если мы от этого откажемся, то мы просто развалимся. Это наша пассионарность, которую, кстати, недавно Путин тоже обозначил. Он верит в то, что мы находимся на подъёме, что мы ещё пассионарны. Но вот для меня, как для традиционалиста, огромная беда в том, что мы в 2020 году недосчитались 510 тыс. человек. Значит, существует какая-то системная проблема.

— Какая?

— Ну как раз…

— То есть вы считаете, что педерасты, что ли, виноваты, что недосчитались 510 тыс.?

— В том числе. Не только педерасты, но и та шкала ценностей, которая насаждалась нашему народу и в 1990-е годы, и в нулевые с тех самых телеэкранов, как вы правильно сказали, которые захватили либералы. У нас Моргенштерн является, например… Все ему говорят, что он чёрт, — вот нормальные традиционалисты, сейчас флешмоб идёт, — а он этого не скрывает. Моргенштерн — это утренняя звезда, это название Люцифера, то есть с тремя шестёрками на лбу. И это продвигается.

— Я не понял, секунду.

— Ничего страшного. Я подожду.

— Просто я не слежу за Моргенштерном.

— Понятно.

— А что сделал такого Моргенштерн, что против Моргенштерна теперь…

— Человек пропагандирует наркотики, пропагандирует образ жизни, который разрушает традиционные ценности, при этом уровень поддержки и информационной… Вот как нас атаковали, как я вам рассказывал, с нашей секцией МГУ, вот точно так же, как нас атаковали, точно так же, с таким же напором продвигают такие ценности, культивируемые Моргенштерном. И это делают с нулевых годов.

— Так. Значит, с этого момента поподробнее, потому что это самое интересное для меня началось.

— Давайте.

— Действительно, потому что я этого не знаю. Значит, Моргенштерн виновен в том, что Моргенштерн… Morning Star — так называлась английская коммунистическая газета. Они тоже, безусловно, поклонники дьявола.

— Действительно, а вы так не считаете? Конечно. Маркс был вообще откровенным сатанистом.

— А я не понимаю. Слушайте, я не готов с вами про Маркса.

— Он стихи писал.

— Стихи, безусловно, и Пушкин писал.

— Он сам себя называл…

— Моргенштерн, значит, пропагандирует наркотики. Где он пропагандирует наркотики?

— В своих произведениях.

— Вы их слышали?

— Да.

— Например? Напойте. Ну, в смысле, процитируйте.

— Я не могу, простите.

— Почему? Господь не велит?

— Не буду я это делать. Давайте я вам другую песню могу спеть.

— Нет. Я понимаю, что вы можете спеть.

— Я не хочу, я сын заслуженного деятеля культуры, я брат заслуженной артистки России. Ещё не хватало это дно здесь вам транслировать.

— Я просто действительно не знаю. Вы так утверждаете…

— Вы знаете, я вскользь его упомянул и больше упоминать его не хочу.

— Нет, это же самое интересное.

— Для вас интерес, для меня — нет.

— Говорите, Моргенштерн — мразь, бес.

— Я не сказал, что мразь.

— Дьявол, чёрт.

— Это он сам себя так позиционирует.

— Вы делаете какие-то акции против Моргенштерна?

— Мы участвуем во флешмобе, который сейчас запустим.

— Какой у вас флешмоб, расскажите, пожалуйста.

— Его запустили ребята-спортсмены: Александр Шлеменко, Хабиб поддержал Нурмагомедов, потому что…

— Кто его организовал?

— Запустил его то ли Дмитрий Смоляков, тоже есть единоборец, то ли Александр Шлеменко, я сейчас не могу сказать точно. Они запустили в Instagram. Его поддержало много…

— Там про что? Требуем что сделать с Моргенштерном?

— Вообще желательно… Там нет требований как таковых. Там все люди говорят о том, что этого не должно быть на наших экранах, это не должно продвигаться среди нашей молодёжи, потому что если мы действительно будем продвигать такие ценности, тогда зачем мы принимали поправки в 2020 году? Тогда зачем мы вообще говорим про эти традиционные духовно-нравственные ценности?

— А я не знаю, зачем вы про это говорите, но вы от кого…

— Потому что это основа. Иначе жить некому будет на территории…

— Нормально всё будет.

— Которая огромная, которую освоили наши предки.

— Вот наши предки без всяких традиционных ценностей всё это освоили, но…

— Как это? Здрасте.

— И до Христа как раз люди плодились и размножались. Будем реально смотреть всё-таки на вещи. Без ваших традиционных ценностей.

— А знаете почему?

— Потому что биологический инстинкт.

— Нет-нет.

— А почему?

— Потому что первая заповедь Божья какая?

— Люди читать не умели, разговаривать не умели, а уже плодились и размножались.

— Вот. Потому что первая заповедь Божья: плодитесь, размножайтесь, населяйте землю и владейте ею. Тот народ, который…

— В этом смысле люди от белочек не отличаются.

— Тот народ, который перестаёт плодиться, размножаться и населять свою землю, — он перестаёт ей владеть.

— Да перестанете. Нормально вы размножаетесь и плодитесь. Вон у вас девять детей, вы довольны жизнью, и вообще все довольны жизнью, и педерасты совершенно…

— А у вас сколько детей?

— У меня нисколько детей. Но я в данном случае… Я виноват в данном случае, что у вас недород.

— Нет. Вы не виноваты, просто я вам говорю, если вот эти…

— То есть, если не заставлять меня плодиться и размножаться, Россия помрёт.

— А дело не в этом. Понимаете, вот у вас болезнь — педерастия, да.

— Да. Как вы считаете.

— Которая лечится, понимаете.

— Каким образом? Химическим? Электрошоком? Как?

— Нет, почему. Вы сами её можете излечить.

— Ну как? Расскажите.

— Если у вас будет воля для этого.

— Да. То есть я должен себе сказать: «Всё, педерастия — я должен от неё избавиться».

— Да-да. Тем более если вы православный христианин, то вы пойдёте покаетесь.

— Покаюсь. И дальше что будет?

— Найдёте себе жену, женитесь и будете детей рожать.

— Думаете?

— Да.

— Ну слава богу. Хорошо. Значит… Флешмоб-то к кому обращается? От кого вы требуете, чтобы запретили Моргенштерна?

— Флешмоб формирует общественное мнение. То же самое, как Моргенштерн формирует одни ценностные парадигмы…

— То есть мы против Моргенштерна, да?

— Да. Мы против таких артистов, как Моргенштерн.

— Вот о чём флешмоб? То есть мы не хотим…

— Да. Мы хотим жить в тысячелетней русской православной цивилизации.

— Да уже дольше живёте в этой русской православной цивилизации.

— Нет, мы живём с 988 года, как князь Владимир… и, кстати, президент Путин тоже это обозначил недавно в Лужниках, когда сказал, что князь Владимир с его дружиной были крещены в Херсонесе в купели.

— Вот я и говорю, что это уже больше чем тысяча лет.

— Немножечко, да. Мы, кстати, хотим, чтобы День России был не 12 июня, а именно 28 июля — в день Крещения Руси, потому что если уж мы прописали эти поправки в Конституцию, то давайте плясать и от печки. Если мы празднуем День России, так давайте его праздновать 28 июля, в день Крещения Руси.

— Ну давайте действительно. Я думаю, все вас даже поддержат и никто на это не обратит внимания особого — когда вы празднуете День России. Почему вы вдруг, не смотря фильм «Матильда»… Вы же не видели фильм «Матильда», когда начали протестовать против фильма «Матильда»?

— Мы видели рекламные ролики.

— Класс.

— Достаточно было, Антон.

— Да?

— Да.

— А что вас, что вас?..

— А я вам сейчас скажу. Видеть государя, солдата, главнокомандующего, который падает в обморок от увиденной голой груди, — слушайте, ну это такой бред, понимаете. Это такая диффамация государя.

— То есть вас просто художественный вымысел выбесил?

— Ну естественно. Нас ещё не только это… Мы знали сюжет, мы знали сценарий, и, простите, мы относимся и к царю, и к царице как к святым Русской православной церкви. Для них они такие же родные люди, как и папа с мамой. И когда идёт враньё…

— Это же неправда.

— И когда идёт вранье про Александру Фёдоровну, что она там якобы колдовством занималась, то… то для православного человека априори неприемлемо. За это отлучали от церкви. Это просто идёт на самом деле… Вообще весь этот фильм — он же провалился в прокате, его не показали нигде.

— Он не провалился в прокате.

— И он бездарный фильм. Весь расчёт тех господ, которые делали этот фильм, был именно на эту провокацию, к сожалению.

— На какую провокацию-то?

— Ну а как?

— Это же вы им помогли ещё собрать в прокате деньги.

— Нет, конечно. Слава богу. Мы-то как раз и не допустили. Понимаете, то, что прошёл он там в прокате и провалился, — это одна история.

— Да какое он провалился! 800 млн собрал.

— Кто вам это сказал?

— Фильм «Матильда». Есть же открытая…

— Да ладно, ну хорошо.

— Давайте посмотрим. Сейчас я вам покажу.

— Давайте.

— А вы пока…

— А сколько они потратили на…

— Сколько потратили — это неважно, вы у Никиты Сергеевича спросите.

— А сколько… 800 млн он собрал. Сколько они кинотеатрам из этих 800 млн отдали?

— Нет. Подождите.

— Он провалился в прокате — раз. Самое главное…

— То есть вы поддерживаете только фильм «Богатырь», да? Который не провалился в прокате.

— Самое главное то, что его увидят несколько сот тысяч в кинотеатре — это одно, но его пытались продвинуть на телеэкраны в четырёх…

— А вы не дали.

— Вы видели его на Первом канале? На Первом канале вы его видели?

— Действительно, я знаю, что его не показали на Первом канале, потому что Русская православная церковь была против.

— Русская православная церковь была против… Я тоже Русская православная церковь.

— Безусловно. Но люди, которые принимают решения на Первом канале, всё-таки не считают, что вы влиятельный деятель Русской православной церкви. Было прямое, была прямая просьба Святейшего.

— Я не знаю, что было. Вы более осведомлённый.

— Я более осведомлённый в данном случае.

— Я в такие тайны не посвящён.

— Да просвещены вы, все вы просвещены.

— Я не посвящён. Я реально…

— Вы же понимаете, что лукавство…

— Это не лукавство, я вам могу, перед Богом я вам говорю: я не знаю, звонил Святейший на Первый канал или не звонил.

— Нет, на Первый канал не звонил, безусловно.

— Я не знаю этого. Ещё раз повторю, я…

— А вы себя напрямую ассоциируете с патриархией?

— Уточните вопрос, потому что понятие патриархии…

— Я уточняю, я уточняю, да. Я именно поэтому не сказал «с церковью» — потому что очевидно, что вы ассоциируете себя с церковью. Вы говорите: «Мы стали таким промежуточным звеном между церковью и таким либеральным беснующимся блоком».

— Не только либеральным.

— Ну хорошо. Коммунисты — они тоже либералы в таком широком смысле. Вот вы таким образом представляете или защищаете в некотором смысле Русскую православную церковь Московского патриархата, правильно? Вы же не УПЦ защищаете, не католиков защищаете.

— Нет. Неправильно.

— А как?

— Мы защищаем традиционные духовно-нравственные ценности.

— Ну хорошо. Ассоциируете себя вы со строительством православных храмов, правильно?

— Ассоциируем не со строительством храмов. Мы ассоциируем себя с прихожанами, которые обращаются к нам, которые не могут справиться с этим напалмом.

— Это прихожане православных приходов?

— Понимаете, нас часто, вот даже насколько я слышал, даже здесь меня то ли объявили, то ли позиционировали. Мы не православная организация, мы общественная организация.

— Да и РПЦ — это общественная организация по нашим законам.

— Она религиозная организация. Мы не религиозная организация.

— Я понимаю, что вы не религиозная организация, потому что вы не церковь, поэтому вы не можете быть религиозной организацией.

— Да. Правильно.

— Но вы общественная организация, которая ассоциирует себя с РПЦ.

— Что значит «ассоциирует»? Опять же мы члены Русской православной церкви, прихожане, да.

— Хорошо. Вы члены Русской православной церкви. Вот я несколько раз слышал, когда после ваших каких-то действий, оправдываясь, Владимир Романович Легойда, руководитель общественного отдела по связям с обществом Русской православной церкви, говорил: «Нет-нет-нет, мы к движению «Сорок сороков» никакого отношения не имеем».

— И что?

— Вас обижает это, когда от вас пытаются отстраниться?

— Я не слышал такого, чтобы Владимир Романович говорил: «Нет-нет-нет, мы никакого отношения». Я думаю, что Владимир Романович Легойда никогда в кусты не прятался и не говорил…

— То есть всё-таки имеете?

— Нет, я просто думаю, что это просто немножко по-другому было.

— А как?

— Я думаю, что Владимир Романович, наверное, говорил следующим образом. Что движение «Сорок сороков» — это общественная организация, которая свою деятельность ведёт в общественном поле, как и другие общественные организации или партии и так далее и тому подобное. Понимаете?

— Вы понимаете, что это лицемерие?

— Нет.

— Нет. Это не лицемерие?

— Конечно, нет. Потому что в нашу организацию ходят не только православные.

— А кто ещё в вашу организацию?

— И мусульмане ходят. И когда мы боролись с тем самым пресловутым законом СБН, мы боролись против него как раз рука об руку с мусульманами.

— На что вы готовы пойти ради своих убеждений? На крест готовы пойти?

— Хотелось бы.

— Врёте же?

— Нет.

— Да конечно!

— Да нет. Хотелось бы. Я не сказал, что я пойду. Я, может быть, струшу, я не знаю, но хотелось бы.

— У нас одна минута осталась. Вы говорите, вот Путин, так сказать, православный император, условно говоря.

— Он традиционалист.

— Традиционалист.

— Пока квазиимператор.

— Это правда или вы просто примазаться хотите к Путину?

— Нет, мы не хотим и никогда не примазывались. И когда была пенсионная реформа, критиковали точно так же. Дело не в этом. Дело в том, что все те события, которые происходили: стратегия национальной безопасности Путина от 31 декабря 2015 года, о поправках к Конституции Путина, которые говорят о тысячелетней России с идеалами предков и вере в Бога, «брак — это союз мужчины и женщины» — тоже поправка Путина, и те события, трансформеры те самые в Японии, про которые он сказал, — это тоже Путин. Путин — традиционалист. Он всё-таки верит в эту самую пассионарность, а пассионарности не бывает, если даже вспомним Гумилёва, без того, чтобы не рожали люди. То есть мы должны снова стать нацией молодой. Дело в том, что мы вымирающие…

— Господи, вы всё?

— У нас средний возраст — 40 лет. 40 лет.

— Да даже больше.

— Это на каждого младенца 80-летний старец приходится, то есть мы вымираем, и если мы сейчас не остановимся, если мы как раз вот перед тем самым ЛГБТ-рейхом не поставим стену незримую нашими теми самыми традиционными духовно-нравственными ценностями…

— Да кто же вам мешает детей-то рожать, людям традиционных ценностей, кто же мешает рожать детей?

— Никто не мешает.

— Так что же вы не рожаете-то?

— А дело-то не в том, что мешают нам или не мешают. Дело в том, что, как вы правильно сказали, три основных кита: образование, культура…

— Я такого не говорил.

— Нет-нет, я имею в виду, сейчас я объясню, что вы сказали. Образование, культура и информационное поле. Информационное поле захвачено либералами. Культура захвачена либералами. Образование — стандарты пишут ребята из Высшей школы экономики.

— То есть либералы.

— Которые погрязли уже в этих гомосековских скандалах.

— Тьфу.

— Почему «тьфу»? Как вот человек, который занимается этой…

— Господи. Какая у нас прекрасная программа, Андрей, да?

— Да, я тоже очень рад.

— Я восхищён. А что у вас на браслете?

— На браслете? Там «Живой в помощи», молитва.

— А это просто… там что, Спас?

— А это архангел Михаил.

— Я просто не вижу. А можно я посмотрю?

— Да, пожалуйста.

— Архангел Михаил, и там у вас с другой стороны молитва, да?

— Да. «Живой в помощи».

— Это был программа «Антонимы». 

* СМИ, признанное иностранным агентом по решению Министерства юстиции РФ от 05.12.2017.