Счастье мое спектакль театр на литейном отзывы

Один из драматургических хитов советских 1980-х, в свое время уступавший количеством постановок разве что «Дорогой Елене Сергеевне» Разумовский, сейчас еще прочнее той же «Дорогой Елены Сергеевны» забыт: по некогда пьесе-бомбе Разумовской на Москве худо-бедно две постановки имеется в активной театральной афише, а «Счастье мое» на моей памяти за последние лет двадцать здесь не ставили вовсе, за исключением фрагмента, точнее, микса, нарезки из ее первого действия, не слишком удачной к тому же, включенной наряду с кусками «Кремлевских курантов» Погодина и «Села Степанчикова» Достоевского (удивительней не придумаешь соседства! в проект «Неформат» на Другой сцене «Современника»:

Но даже по тому незадавшемуся опыту было заметно, что «Счастье мое» — вещь отнюдь не безнадежная, не устаревшая напрочь, а вполне годная к употреблению. Тем не менее в Москве ее не ставят, а вот в питерском Театре на Литейном спектакль по ней идет уже почти 15 лет. Когда в «Современнике» выпускали — по инициативе Сергея Гармаша, ныне уже с театром не сотрудничающего — альманах «Неформат», и речи не велось о назначении Виктора Рыжакова художественным руководителем «Современника», да и Г.Б.Волчек еще была жива. Зато когда Виктор Рыжаков ставил «Счастье мое» в СПб, о нем и как о режиссере знали мало, судили в основном по его интерпретациям текстов Ивана Вырыпаева. Тогда как задним числом «Счастье мое» обнаруживает переклички скорее с его более поздними московскими постановками «Сорок первым» в МХТ и «Пятью вечерами» в «Мастерской Фоменко» — с первой скорее внешнее, формальное (помещение действия в школьный класс, правда, в «Счастье моем» это сделано в соответствии с сюжетом и авторскими указаниями, а в «Сорок первом» исключительно волей режиссерской фантазии), с второй куда более глубинное и значительное, содержательное, но если уж сравнивать в обратной перспективе, то «Счастье мое», конечно, «Пятью вечерам» проигрывает по всем статьям, начиная собственно с текста, заканчивая актерскими работами, да и постановка на Литейном у Рыжакова едва ли претендует на многое.

Вместе с тем спектакль и сейчас, через полтора десятка лет, прошедших с премьеры, неплохо смотрится, причем опять же не в последнюю очередь за счет пьесы Червинского-младшего, если считать Червинским-старшим покойного соавтора Владимира Масса, одаренного и умелого либреттиста, поэта Михаила (Мойше) Червинского. Кстати, недавно и почти случайно, удачно вняв рекомендации, посмотрел фильм, в котором Александр Червинский дебютировал, вернее, состоялся как киносценарист — «Таинственная стена», сорежиссером которого стала тогдашняя жена драматурга Ирина Поволоцкая, и по этой работе ясно, что амбиции Червинского-мл. простирались гораздо дальше (причем имелись к тому основания, автор он действительно талантливый и не лишенный оригинальности изначально) благонамеренных театральных мелодрам, эксплуатирующих скоропортящуюся тематическую моду:

Да и позднее он выступал соавтором то «Темы» Глеба Панфилова, то «Блондинки за углом» Владимира Бортко, наряду, правда, с какой-нибудь откровенно халтурной «Короной Российской империи» или конъюнктурным «Афганским изломом». Для СССРовских 1980-х «Счастье мое», главная героиня которого Виктория — дочь расстрелянного краскома, ребенком жившая в непредставимой для большинства со(в)граждан неге, в трехкомнатной квартире, с дачей, кроме прочего, в Кратово, вот не зря я перед отъездом в Питер дошел на выставку в Музей Архитектуры! —

— и катавшаяся в отцовской служебной машине, а после ареста папы росшая в детдоме — понятно, шла за «откровение», только что (ну все-таки 80-е, а не 50-е) не за крамолу; сейчас пьеса воспринимается скорее в ностальгическом ключе, в духе милого ретро: действие происходит в 1947-м году, подвизающаяся школьной пионервожатой 18-летняя Виктория мечтает (и спешит по слабости здоровья) родить, для чего ей необходим отец будущего ребенка, и таковым становится моряк, но будущий предполагаемый торговый представитель СССР в капиталистических странах Семен, абсолютно благонадежный гражданин, а проще говоря, тупой самодовольный козел… Покровительствующие героине старшие коллеги по школе Лидия Ивановна и Оскар Борисович (первая с высоты прожитых лет утешает прежде не сталкивавшуюся с мужской безответственностью юную подругу, дескать, все они таковы, «сначала жалуются, потом храпят, потом исчезают»; второй еще и станет беременной Вике мужем, пускай фиктивным) не в восторге от ее выбора, но то, что происходит между Викторией и Семеном, впрямь отчасти можно назвать «историей одной любви», каковой подзаголовок носит спектакль Театра на Литейном: другое дело, что «любовь» эта изначально обречена, отравлена как прошлым героини, так и будущим, да уже характером, самой сущностью героя.

С героем (Семена в составе, на который я попал, играл Вадим Степанов, между прочим мне, как ни странно, знакомый — учился он в Москве, закончил Щукинский институт, выпускался у Саши Коручекова и я даже мог видеть его в дипломных проектах курса, а затем и в первом составе вахтанговского «Питера Пэна», теперь вот, с прошлого года, в труппе петербургского Театра на Литейном состоит…) дела обстоят сложно, я про него из спектакля мало что понял, да и немудрено (если актер только что ввелся, а спектаклю пятнадцать лет в обед…); строй постановки, ее интонацию и по большому счету всю ее стилистику определяют две актрисы. Одна, понятно — бессменная исполнительница главной роли Полина Воронова: за долгие годы присутствия спектакля в репертуаре, естественно, Воронова не молодела, но очевидный факт, что она заметно старше 18-летней по сюжету героини, лично мне глаз не резал, тогда как ее артистическая самоотдача если не на сто процентов убеждала, то подкупала уж точно. А вторая — Ирина Лебедева, чья Лидия Ивановна, коль на то пошло, в режиссуре Виктора Рыжакова не просто образ куда более важный, чем предполагает замысел драматурга, но фактически ключевой, и чуть ли не первостепенный даже по отношению к Виктории. Она здесь выступает и за рассказчицу, и за некую обобщенную, условно-аллегорическую «всезнающую» фигуру (в античных драмах или, скажем, в пьесах Алексея Арбузова, которому Александр Червинский, как и Леониду Зорину, вольно или невольно наследует, ее ничтоже сумняшеся назвали бы Хором), ну и, конечно, за Лидию Ивановну, участвующую в развитии сюжета, как таковую, собственной персоной, во плоти: у Червинского уже покойная (умершая по косвенной вине Семена, чья невеста подала на Викторию ложный донос, сродни тому, который погубил ее отца…), произносит финальную реплику; так что режиссер ничего специально не придумывает, но развивает, усиливает, делает объемнее и добавляет функций героине Ирины Лебедевой, начиная с озвучивания вслух ремарок, заканчивая комментариями (в духе почти древнегреческого Хора как раз) по ходу действия.

Вместе с тем Виктор Рыжаков, может и не отказываясь полностью от свойственного пьесе слащавого мелодраматического пафоса, уточняет и частично все же отменяет его двояким способом: с одной стороны, превращая героиню Полины Вороновой, чистосердечную, наивную, даром что рано познала боль потерь и разочарований, в почти блаженную, заостряя не только ее трагические, но и комические черты (стоит отметить, что актрисе удается тонко это отыграть — но вообще эксцентрики и в образе Семена, каким его придумал Рыжаков, хватает); а с другой, за счет предметной символики — прежде всего скелета, который стоит в ботаническом кабинете школы, где разворачивается «история любви» Виктории и Семена, как наглядное учебное пособие, но Рыжакову нужна иного рода «наглядность», череп скелета Семен использует в качестве вешалки, стало быть, без малейшего, хотя бы чисто дежурного пиетета по отношению к искусственному, но человеческому «телу» (героиня, в свою очередь, относится к подобным делам еще проще, дескать, «человек очень прочная вещь», и знает о том не понаслышке); и когда полгода как умершая Лидия Ивановна в финале провозглашает с несколько ложным (уже в пьесе, не к актрисе претензия) пафосом в связи с преждевременными родами Виктории: «Родится девочка, и хоть семимесячная, но она будет жить! Это, конечно, чудо, но она будет жить, Сенечка!» — установленный в центре сцены и никуда не сходящий с места (еще бы!) скелет будто смеется над ее посмертным оптимизмом.